Мари сжала пальцы — нити магии лопнули.

Это был провал. За две минуты.

Просто она вспомнила их. Глаза того наглеца.

Они серые, как сталь на морозе: ни искры, ни тепла в них, только равнодушие.

Немного боли, немного иронии. Интересная смесь.

Она бы его нарисовала.

Даже когда они спорили из-за того чёртового пирога, они были равнодушно-ироничными, и только на мгновение, когда он назвал её невежественной, в них мелькнуло… что-то.

Мария сглотнула.

Она не желала вновь встречаться с ним даже ради того, чтобы запечатлеть его образ на бумаге. Изобразить его. Сердцебиение, подобное набату, было ни к чему. Она один раз уже убежала так стремительно, что забыла пирожки с картошкой в пекарне.

— Где твои мысли, Птенчик?

— Кушать хочется, — вздохнула Мари, заметив, как на траве появилась роса — словно кто-то намеренно рассыпал капли.

Над землёй поднимался туман — мягкий, бесформенный. Он только зарождался, а уже пугал.

Мор приблизилась, поглаживая ледяного волка по шее. Это существо, живое, но застывшее, скоро обретёт свободу, как только Мари покинет поляну. А на следующий день оно вернётся по приказу своей хозяйки, ведь в этих землях всё подчинялось её воле — и мороз, и холод замка, и Грег, и зеркала. Но была ли сама Мор живой?

Она казалась воплощением февральской стужи — той, что щиплет щёки, заставляет слезиться глаза и коченеть пальцы. Её хриплый голос напоминал скрип трескающегося льда. Тон вызывал мурашки. Несомненно, она аристократка. Об этом кричали осанка, манеры и властность, даже не замок за её спиной.

Внешне можно было дать ей лет двадцать, но сколько же на самом деле?

— Так сходи в Итье, — беззаботно бросила Мор, продолжая гладить волка. — Развейся, перекуси, купи хлеба и яиц.

Иногда у Марии складывалось впечатление, что Мор хочет, чтобы она привыкла к этому миру. Замку. Людям.

— Тренировка окончена? — с недоверием уточнила Мари.

Мор почему-то напряжённо кивнула.

И без лишних вопросов она сорвалась в свои покои. Комнаты.

Ей нужно было хотя бы немного вжиться в местные обычаи, чтобы избежать этих взглядов — пронзительных, подозрительных, навешивающих на неё ярлык сумасшедшей. И тот мужчина, похожий на кусок японской стали, похоже счёл её такой. Немного обидно даже.

Торопливо меняя платье, Мари спешила туда, где тепло. Где нет колющего холода хрустального замка. И неважно, что она больше пяти часов просидела во внутреннем дворе этого самого замка практически полуголая — в одной сорочке и босиком.

На её ступнях всё ещё оставались следы ржавых травинок.

Видимо, ещё Мор опасалась, что без передышки Мари может сломаться — а ей требовался послушный инструмент.

Мари выбежала из замка, стремительно направляясь по тропе, показанной ей Грегом. Она даже забыла косынку, оставив свои короткие волосы на всеобщее обозрение. Мешочек с деньгами оттягивал небольшую льняную сумку на плече, пока туман медленно полз по земле, подбираясь к замку. Стоило Мари выйти к берегу реки, как она поняла: в стороне деревни тумана не было. Совсем. Что странно.

Ступив на тёплую оживлённую улочку, Мари вздрогнула — после ледяных полов замка почва казалась живой, пульсирующей. Было ещё несколько часов до заката, и она с облегчением вдохнула: здесь нет тяжёлого аромата древних дубов и гробовой тишины хрустального замка — только смех детей, лай собак и перестук колёс по брусчатке.

Она шла медленнее и внимательнее, чем накануне.

Не нужно было отводить взгляд, делать вид, что она знает, куда идёт. Мари внимательно изучала всё вокруг: резные вывески над лавками, яркие ткани, свисающие с карнизов, корзины с фруктами и разнообразные товары на витринах.

Внимание цеплялось за мелочи: за то, как торговка в пёстром платке перекрикивается с соседкой, как мальчишка в залатанной рубашке гоняет по мостовой деревянный обруч, как старуха у колодца с розовой шалью медленно крутит ворот, напевая что‑то себе под нос. Люди здесь двигались, разговаривали, смеялись — не как фигуры в сюжете чужой сказки, а как те, кто живёт, дышит, мечтает.

Мари притормозила у лавки с пряностями.

Хозяин, усатый мужчина, заметил её интерес и без слов протянул щепотку сушёного шафрана. Она осторожно понюхала — терпкий, игривый аромат паприки ударил в нос, и вдруг вспомнилось бабушкино жаркое детство.

Прогуливаясь по улочкам, Мария остановилась у фонтана на центральной площади, где вода с тихим, убаюкивающим плеском падала в каменный бассейн. Опустила пальцы в прохладную влагу. Улыбка сама тронула губы: вот оно, движение. Где‑то за спиной смеялись девушки, звенели бусы, перекликались торговцы — какофония жизни, в которую так хотелось вплестись и в которой она была чужой. Мари закрыла глаза, впитывая этот шум, их жизнь… и на секунду позволила себе забыть, кто она на самом деле.

Серёжки обожгли напоминанием.

Через несколько часов она насильно окажется в Хрустальном замке, где даже дыхание, а не движение — целый ритуал.

— Эй, ты! — мужской бас, грубый и резкий, за её спиной. — Как ты посмел своровать у меня с прилавка?!

— Это лишь одно яблоко…

Мари выдернула руку из воды. Холод капель остался на пальцах, но внутри уже разгоралось пламя негодования. Развернувшись, она поспешила к месту ссоры, чувствуя стук сердца в висках.

У лавки уже столпились зеваки. Люди наблюдали с холодным любопытством, словно за цирковым представлением.

Крупный мужчина в засаленном фартуке нависал над худым мальчишкой. Он сжимал его локоть, а в другой руке держал плетёный кнут. Мальчик, которому было чуть больше десяти лет, съёжился и прикрыл ладонью карман, из которого выглядывал край красного яблока.

— Как ты посмел…

Мужчина ударил хлыстом по пыльной, замёрзшей земле.

Толпа ахнула.

— Прекратите! — Мари шагнула вперёд, видимо, отчаянная смелость подтолкнула.

Торговец обернулся, и в глазах его мутных вспыхнуло раздражение:

— А ты кто ещё такая? Чужачка! Иди куда шла!

— Он же ребёнок, — Мария Малинина не отступила. Не могла. Хотя внутри всё остро сжалось. — Вы делаете ему больно!

Толпа шепталась. Кто‑то хмыкнул, кто‑то кивнул в её сторону — но ни один из них не сделал шага вперёд. Никто не вступится за чужачку? А за мальчишку?

Торговец не колебался. Отшвырнув ребенка, он сделал пару шагов к ней и схватил за запястье. Она невольно вскрикнула. Боль, казалось, оставит след на коже — грубая, мозолистая ладонь — держала крепко.

— Ладно, — процедил зло, и дыхание, тяжёлое, зловонное, коснулось её лица. — Ты заплатишь за него, голубушка. Десять сикелей!

— Десять… — выдохнула шёпотом.

— Так много…

— Почему десять…

Недоумевала толпа.

— Что… — начала Мари, но слова застряли в горле.

За спиной шептались местные — те, за кем она наблюдала, пока гуляла, те, чьи жизни казались ей такими свободными и счастливыми. Теперь они смотрели с холодным презрением. Их взгляды излучали отстранённую враждебность. Губы неодобрительно поджаты.

Они не вмешаются.

— Я верну его! И оно стоит три! — вдруг выкрикнул мальчишка и швырнул в плечо мужику злосчастное яблоко. К удивлению Мари, он не убежал, и его голос, дрожащий, но упрямый, прорвался сквозь гул толпы.

Покатившись по земле, красное яблоко замерло у её ног, словно насмехаясь. Мари замерла, глядя на него.

— Заткнись, щенок! — рявкнул торговец, сильнее сжимая её запястье. — Эта девица не смела открывать рот! Ты кто вообще такая…

Мари сделала глубокий вдох. Это несправедливо. Это всё так несправедливо, больно. И она сорвалась. Не словами — движением. Резким, почти инстинктивным. Пальцы сами сложились в знак, который Мор вбивала в неё эти дни изнурительных тренировок. Должен же быть прок от этой магии?