Я сел на край стула, чтобы видеть его и вовремя заметить, если что-то пойдёт не так.

Мысли, которые я в тот момент отодвинул в сторону, теперь накрыли с головой.

Что это вообще было?

Где я и кто?

Я не позволил себе паники — она ничего не объясняет, ничем не поможет. Было три факта. Первое: тело не моё, и это уже не ошибка восприятия — я видел руки и чувствовал чужую тяжесть в суставах. Второе: вокруг — дореформенный говор, уездные чиновники, баня с дубовым столом и канцелярией на тесёмках. Третье: поверх реальности, и без того чуждой, всплывает то и дело чужая «пометка», сухая, как служебная записка, и исчезает, оставляя мне только сроки и ограничения.

И тут у меня в голове сложилось самое простое: мне дали не «второй шанс», а место, где можно «резать» по живому. Я загадывал новогоднее желание — чтобы вся эта показная правильность на бумаге перестала убивать людей на деле. Что ж, похоже, теперь такая возможность у меня появилась…

Значит, начну с простого: сорву им подпись и заставлю показать склад не на бумаге, а ногами. А потом уже решу, что делать с Голощаповым: ломать схему тихо или… или ломать людей публично.

Поглядывая на больного, я взял документы, которые чиновники хотели подписать, и пробежался по ним взглядом. Канцелярский язык, тяжёлые формулировки, обороты дореформенного образца — всё было выстроено аккуратно, выверено, даже изящно. Бумага была плотная, с водяным знаком, строки ровные, а подписи расставлены так, чтобы глаз скользил, не цепляясь.

Так всегда оформляли документы, которые не предполагалось читать внимательно.

Здесь были результаты проверки уездного центра.

Я пролистал отчёт уездной больницы. По ведомостям всё значилось исправным: койки на месте, перевязочный материал получен, настои и микстуры приготовлены и выданы. Цифры сходились, каждая строка выглядела убедительно и окончательно. Слишком убедительно.

Я перевернул страницу. Отдельной строкой шёл хинин — небольшой, но обязательный резерв на случай горячек, лихорадок и дорожных приступов. По документам он числился в наличии: получен, учтён, сохранен и готов к выдаче.

Я задержал взгляд на этой строке дольше, чем на остальных. Я уже видел такие бумаги. И слишком хорошо знал, какие именно строки чаще всего не сходятся с реальностью.

Ревизор не знал, что хинина нет. Алексей видел только бумаги — ровные строки, печати, подписи, а заодно уверенные лица сопровождающих. Склада он не видел, с фельдшером один на один не говорил, аптекарскую опись не поднимал. Его провели по уезду так, как водят новичков: показали витрину — и дали в руки готовый вывод.

От анализа меня отвлек сам Алексей.

Ревизор пришёл в себя не сразу. Сначала дрогнули пальцы, плечо его едва заметно дёрнулось. Лицо сморщилось, сдвинулись брови, сжались губы. Глаза он открыл медленно, с усилием, будто веки налились свинцом. Несколько секунд смотрел в потолок, не моргая, потом попытался повернуть голову — и тут же сдавленно выдохнул.

— Спокойно, — сказал я. — Лучше помедленнее, резко двигаться ни к чему.

Он послушался. Полежал ещё, будто бы мысленно собирая себя по частям. Взгляд постепенно прояснялся, можно было угадать, что он узнал обстановку и продолжает соображать. Ревизор оглядел комнату, задержал взгляд на двери, на окне, на мебели. И только потом посмотрел на меня.

— Где… — голос вышел хриплым, сорванным. — Где они?

— В бане, — ответил я.

— Почему… — начал Алексей и замолчал, собираясь с силами. — Почему я здесь, Сергей Иванович?

Сергей Иванович, значит. Я сделал пометку внутри, запоминая свое новое имя. Забавно то как — этот «ревизор» попросту «отжал» у меня мое привычное имя.

Я подождал, пока его дыхание снова выровняется.

— В бане вам стало плохо, — сказал я.

Алексей нахмурился, будто вспоминая. Взгляд ушёл в сторону, задержался, потом вернулся. Алексей долго смотрел на меня.

— Бумаги… — сказал он негромко. — Они где? Я подписал их?

Я положил папку ему на живот. Он схватил их, даже не посмотрев на меня. Просто перелистнул страницу, потом ещё одну, и ещё. Проверил места подписи, сверил даты, пробежал глазами по печатям.

Я видел, как он нервничает — и как выдохнул, когда обнаружил, что подпись поставлена не была.

— Нет подписи… — прошептал он и перекрестился. — Боженька уберег дурака…

— Не боженька, — возразил я. — Вас напоили и хотели оформить вашей рукой то, что вы даже не проверили.

Ревизор крепче сжал тесёмки на папке.

— Я… я проводил ревизию, — выдавил он.

— Нет, — ответил я. — Вас провели по уезду. Это разные вещи.

Он дёрнулся, хотел возразить, но остановился.

— Скажите честно, господин ревизор, — продолжил я. — Вы склад видели? Не отчёт. Склад.

— Нет… да давайте без чинов, Сергей Иванович!

— С Татищевым говорили один на один, без Голощапова над ухом?

— Нет.

— Опись аптеки поднимали? Сверяли приход с выдачей?

Алексей молчал пару секунд, потом выдохнул:

— Не… не было всего этого.

— Тогда это была не проверка, — подвёл я итог. — Это была экскурсия с застольем.

Алексей смотрел на меня, не моргая.

— Вы так говорите, будто сами всё это видели, да и не раз.

— Видели, — ответил я спокойно.

Он нахмурился.

— Но вы же… вы просто писарь.

— Писарь, — кивнул я. — Не первый год при ревизиях хожу. С разными господами работал. Были и толковые, и такие, что бумаги за них другие читали.

— И что? — насторожился Алексей.

— А то, что уезд в России всегда уезд, куда ни отправься, — сказал я. — Меняются только лица.

Ревизор побледнел. Глаза стали трезвыми окончательно — неприятно трезвыми.

— Я же думал… — начал он.

— Думал, — перебил я. — А они думали, как сделать так, чтобы вы вообще ничего не думали, господин Лютов. Потому и опоили.

Алексей опустил взгляд на папку.

— Они меня… специально? — спросил он с обидой.

— Да, — ответил я. — Ввели в заблуждение, усыпили и собирались закрыть вашей подписью отсутствие лекарства. А если бы вы не очнулись — закрыли бы и без вас.

— Без… меня?

Глаза у него стали огромными — он медленно соображал, что на самом деле значат мои слова. Я же лишь медленно покачал головой.

— Забавная вещь, — сказал я. — Пока это касается отчёта, можно закрыть глаза. Ну что там, строка? Пока это касается кого-то другого — тем более. А потом вдруг оказывается, что речь идёт о тебе самом. Бог тут ни при чём. Вас вытащили из-под подписи — и из-под удобной им смерти. Меч-то уж висел над вами, любезный.

Он кивнул. Не соглашаясь — принимая факты, как данность.

— Значит, проверка не пройдена, — выдохнул Алексей, закрывая папку. — И начнётся заново.

Он снова перевязал тесёмки и положил папку рядом с собой.

— Выходит, вы единственный человек за сегодняшний вечер, кто действовал не ради подписи.

Ревизор поднялся, слегка опираясь на стол.

— Ведь это так? Я не ошибаюсь, я вижу ваши глаза. Вы мне нужны, — сказал он глухо. — Мне нужен человек, который понимает, как делается проверка на самом деле.

Он помолчал.

— Я не умею вести такую проверку. Меня… поставили, словно палку в забор воткнули. Помогите провести её так, чтобы они не успели меня снова утопить — в вине или в бумагах.

Алексей выдохнул и добавил уже тише:

— Это моя первая ревизия. Первая. Меня сюда не по заслугам… по фамилии. Отец договорился, чтобы «в люди вывести», — он сглотнул. — Если я вернусь с пустыми руками или сорву проверку, он меня не пожалеет. И Голощапов тоже не пожалеет. Они завтра напишут, что ревизор пьянствовал, буянил, сам отказался, сам виноват… и дело закроют. И не только закроют. Утром приедет курьер — бумаги должны уйти в губернию с отметкой «проверено»… Если уйдут — обратно уже не вернёшь… Там поставят штамп, и хинин в бумагах станет вечным: потом хоть морг под окнами ставь, в отчёте будет «в наличии». А если начну упираться один — то я уж понял, куда кривая ведёт. Меня «случайно» свалят на дороге или снова напоят до беспамятства.