Эта фамилия сработала на Алексея Михайловича будто отрезвляюще: он поежился, взгляд стал жёстче. Татищев был для него тем человеком, который уже мелькал рядом в бане и в той мутной истории с «заботой».

— Почему не рекомендуется? — удивлённо спросил ревизор. — Я же уже принимал его самостоятельно.

Я пожал плечами.

— Так было сказано.

Он на мгновение замолчал, потом наклонился чуть ближе и почти шёпотом спросил:

— Вы же… вы же, надеюсь, не обращались к этому доктору Татищеву?

Я не стал скрывать лёгкую усмешку.

— Обращался, — сказал я спокойно. — И он придёт. С наступлением темноты.

Несколько секунд в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как за стеной кто-то переставляет стул. Алексей Михайлович медленно выдохнул, встал, подошёл к двери и проверил засов, а потом обернулся ко мне.

— Тогда дверь закроем на засов, — шепнул он. — И свет, пожалуй, лишний раз зажигать не будем. Вы уверены… что за ним не придут другие?

Алексей Михайлович, как только я озвучил, что доктор придёт с наступлением темноты, не сел обратно на кровать, а начал мерить комнату шагами, заложив руки за спину. В этом его хождении было нечто привычное, почти профессиональное, он, видимо, привык думать в движении, отмеряя мысли стуком каблуков по полу.

— Вы же понимаете, — заговорил он, — что если врач донесёт, будто мы его тревожили или, паче того, принуждали к чему-то, то меня объявят расстроенным умом. Потом отправят под надзор, а там уж и бумаги мои признают недействительными. А вся ревизия окончится не скандалом даже, а тишиной! Тишиной самой удобной для тех, кто уже так привык прятаться за ней.

Голос его сочился не только тревогой, но и горечью.

— Я понимаю, — ответил я. — Но полагаю, что подобный исход не в его интересах.

Алексей Михайлович нахмурился. По выражению его лица стало ясно, что ответ мой ревизора не удовлетворил, а лишь породил новые вопросы.

— Стало быть, вы знаете о Татищеве что-то такое, чего не знаю я? — прямо спросил он.

Я успел лишь приоткрыть рот, чтобы ответить, как вдруг в комнате раздался резкий, неровный звук. Мы одновременно повернули головы в сторону двери, решив, что стучат там. Однако уже через мгновение стало ясно, что мы оба ошиблись — звук шёл не со стороны коридора. Он шел явно стороны окна, и был скорее торопливым, осторожным, словно тот, кто стучал, боялся, что его услышат.

Я поднялся и подошёл к окну, отодвинув край занавеси лишь настолько, чтобы можно было разглядеть двор. В слабом свете редких фонарей различил знакомую фигуру, стоявшую почти вплотную к стене, так, чтобы его тень сливалась с тёмной полосой под крышей.

— Это я, — донёсся снизу приглушённый голос. — Татищев. Я пришёл… ежели позволите, я бы вошёл прямо через окно, так оно будет тише.

Я повернулся к Алексею Михайловичу и тихо проговорил, успокаивая его:

— Ну, вот видите.

А потом на мгновение задержал взгляд на лице доктора, бледном и напряжённом.

— Через окно не стоит, — заверил я. — Войдите через общую дверь, доктор, так куда разумнее. Если вас заметят, то, полагаю, вам придётся объяснять, каким образом вы оказались под чужими окнами. И едва ли такие объяснения пойдут вам на пользу.

Он помедлил, и я видел, как Татищев колеблется, взвешивая страх быть замеченным во дворе и страх попасть на глаза постояльцам у входа. Но в конце концов смысл моих слов до него дошёл.

— Понял… Сейчас войду, — шепнул он и, отступив от стены, исчез в темноте.

Прежде чем отойти от окна, я скользнул взглядом вглубь двора — по тёмным углам, где свет фонаря уже не доставал. И там, у забора, мне почудилось движение: неясные силуэты, два, а может и три, неподвижные, словно вросшие в темноту.

Любопытно…

Я отпустил занавесь и обернулся к Алексею Михайловичу, который всё это время стоял неподвижно и встревоженно смотрел на меня.

Снизу послышались осторожные шаги по лестнице, затем глухой скрип старых досок в коридоре. Я невольно отметил про себя, насколько же здесь всё слышно: постоялый двор был построен без всякого расчёта на приватность и уединение. Каждая доска, каждый косяк двери будто нарочно выдавали присутствие человека.

— Ну вот, наш доктор и пришёл, — сказал я.

Я уже поднялся, чтобы подойти к двери, и в этот самый момент реальность, к которой я за последние дни так и не успел привыкнуть, снова дала о себе знать. Перед глазами, поверх тёмной комнаты, старого стола и узла с провизией, вспыхнула ровная, сухая надпись. Так будто кто-то невидимый раскрыл передо мной ведомость и начал заполнять.

Зрение на миг стало двойным: я видел и комнату, и строки, которые не имели права здесь существовать, однако существовали. В моём времени такие вещи называли бы интерфейсом, здесь же это выглядело как холодный «приказ по канцелярии», только написанный прямо в воздухе.

СИСТЕМА: АНАЛИЗ ОБСТАНОВКИ (уездный город, 1864)

Субъект защиты: Алексей Михайлович (ревизор)

Сопровождающий: вы (помощник/писарь)

Фаза конфликта: открытое административное давление → переход к процедурной нейтрализации

Строки менялись, подстраивались под то, что я уже видел и слышал. В этом была пугающая логика: система складывала факты, интерпретировала их.

ИСТОЧНИКИ ФАКТОВ (подтверждено наблюдением):

1. Постоялый двор: прекращена оплата содержания и питания. Цель — лишение устойчивости, провокация отъезда или ошибки.

2. Лавка: недовес до четверти под видом «таксы» (массовая практика). Необходимое условие: покровительство.

3. Аптека: товар по ведомостям имеется, свободной продажи не ведётся, фактически же присутствует. Канал вывода/перераспределения.

4. Доктор Татищев: рекомендован аптекарем как «необходимый» посредник; ранее фигурировал в ситуации давления на ревизора.

5. Городская среда: бытовое вымогательство (водовоз), систематическое пьянство и попустительство городового, запущенность дорог. Признаки безнаказанности при преступном покровительстве сверху.

Слова про «покровительство сверху» были, по сути, самым важным. Я видел это ещё днём, когда случилась неприятная ситуация на мосту, слышал в лавке, аптеке… а теперь система будто бы провела жирную линию под всем увиденным и услышанным, превратив это в массив данных, как бухгалтер под итогом месяца.

Ключевая гипотеза (вероятность: высокая):

Срыв ревизии планируется процедурно, без прямого насилия. Основная линия атаки:

— медицинская фиксация недееспособности;

— дискредитация через «непристойное поведение/самоуправство»;

— изоляция от свидетелей и каналов снабжения;

— вынуждение к поспешному отъезду.

Дополнение к гипотезе (вероятность высокая):

Роль доктора Татищева в текущей фазе конфликта:

— вероятный инструмент процедурной нейтрализации ревизора;

— цель визита: получение формальных оснований для объявления недееспособности либо фиксации «опасного состояния»;

— возможная координация с уездной администрацией / полицмейстером.

— Сопровождение врача людьми, связанными с властью: вероятно.

Мне стало не по себе. Слишком уж стройной выходила картина. В моём времени это называлось бы «юридическое удушение». Выходит, Татищев все-таки решил попытаться взять ситуацию свои руки? А знал ли об этом Голошапов?

Следующая строка вспыхнула четче, будто предупреждение, и я внутренне подобрался.

Риски (критические, промежуток в ближайшие 2–6 часов):

A) Визит доктора вечером: удобен для скрытности и для исчезновения свидетелей.

B) Возможные наблюдатели: коридор / двор / обслуживающие двора — высокий риск подслушивания.

C) Медицинская ловушка: попытка заставить доктора произнести формулировки, пригодные для надзора.

D) Физическое устранение носителя сведений: риск возрастает при обнаружении схемы хинина / недовеса.