Каменский подошел к одной такой сосне. Из ствола торчал зазубренный кусок металла размером с ладонь.

— Это в полсотни шагов от эпицентра, — заметил он, проводя пальцем по осколку. — Если бы здесь стояла резервная колонна…

— … от нее остался бы фарш, — закончил я. — Осколочное поле сплошное, ваше сиятельство. Рифленая рубашка снаряда дает две тысячи убойных элементов.

Генералы бродили по этому лунному пейзажу молча. Исчезли скепсис, исчезли насмешки. Я видел в их глазах страх. Животный, первобытный страх перед силой, которую нельзя перефехтовать, нельзя перекричать, с которой нельзя договориться. Это была смерть, возведенная в абсолют.

Вдруг сзади раздалось истошное ржание и грохот.

Мы обернулись.

Среди суеты и волнения кто-то не уследил за конями. Группа офицеров спешилась, но поводья держали небрежно. Жеребец под одним из полковников — крупный, норовистый зверь — видимо, одурел от запаха гари. Он взвился на дыбы и, оскалив желтые зубы, тяпнул за круп соседнюю лошадь.

Та, в свою очередь, лягнула в ответ.

Началась свалка.

— Держи! Стой, холера! — заорали денщики.

В центре этой кучи-малы оказался тучный штаб-офицер, тот самый, что больше всех сомневался в физике. Его конь, получив копытом от соседа, шарахнулся в сторону. Офицер, не ожидавший такой подлости, вылетел из седла.

Он рухнул мешком, нелепо выставив руку.

Хруст. Противный, влажный звук ломающейся кости был слышен даже здесь, в десяти шагах.

— А-а-а-а! — тонкий, визгливый вопль прорезал тишину полигона.

Офицер катался по грязной земле, баюкая неестественно вывернутую руку. Лицо его побелело, губы тряслись.

— Доктора! Лекаря сюда! — гаркнул кто-то.

Я дернулся было вперед. Мой медицинский опыт, приобретенный в прошлой жизни (и подкрепленный практикой здесь), требовал действовать. Шина, фиксация…

Но чья-то жесткая рука ухватила меня за локоть.

— Стойте, Егор Андреевич, — тихо сказал Иван Дмитриевич.

Я обернулся. Глава Тайной канцелярии смотрел на меня с едва заметной усмешкой.

— Зачем? Ему же больно…

— Смотрите, — он кивнул в сторону дороги. — Лучше и придумать было нельзя. Считайте это второй частью представления.

Я проследил за его взглядом.

С пригорка, мягко покачиваясь на рессорах, скатывалась странная повозка. Это была не грубая телега маркитантов и не громоздкая карета. Это был легкий фургон с округлым верхом из плотной белой парусины. На борту, ярко и вызывающе, алел красный крест.

Полевой госпиталь доктора Ричарда.

Я и не знал, что они здесь. Видимо, Иван Дмитриевич, верный своей привычке контролировать всё, подстраховался и приказал развернуть медицинский пост неподалеку. На всякий случай. И случай представился.

Фургон подкатил к месту происшествия. Дверцы распахнулись еще до полной остановки.

Из нутра повозки выпрыгнули двое. Не заспанные фельдшеры в грязных фартуках, которых привыкла видеть армия. Это были молодые, подтянутые парни в чистых белых куртках. Санитары новой школы.

За ними, спокойно и деловито, вышел сам Ричард. Англичанин выглядел безупречно, даже манжеты его рубашки, казалось, крахмалили пять минут назад.

— Спокойно, господа, разойдитесь, — его голос, с легким, но твердым акцентом, действовал успокаивающе. — Дайте воздух раненому.

Санитары работали быстро, без суеты и лишних слов. Один ловко разрезал рукав мундира пострадавшего специальными ножницами. Другой уже открывал плоский ящик.

— Открытый перелом лучевой кости, — констатировал Ричард, едва взглянув на руку. — Шока нет, но боль сильная. Анестезию.

Один из парней достал флакон с эфиром и маску.

Пострадавший офицер попытался дернуться, увидев странную конструкцию, которую ему накладывали на лицо.

— Дышите, сударь, — мягко сказал Ричард. — Глубоко. Это просто сладкий воздух.

Офицер сделал вдох, другой. Глаза его закатились, тело обмякло. Крик оборвался.

Свита Каменского, забыв про воронки, обступила медиков плотным кольцом. Они видели разное — ампутации на живую под стакан водки, грязные пилы цирюльников… Но чтобы вот так? Без криков? Без привязывания ремнями?

Тем временем санитары уже достали складную шину. Не палки, выломанные из забора, а готовую конструкцию из проволоки и крамера.

Ричард ловкими движениями вправил кость. Хрустнуло, но пациент даже не застонал — он спал, улыбаясь во сне эфирным грезам.

Шина легла на место. Бинты замелькали в руках санитаров с такой скоростью, что рябило в глазах. Через две минуты рука была зафиксирована, рана обработана, а сам офицер, уже начавший приходить в себя, лежал на носилках, которые выдвинули из фургона.

— Грузите, — скомандовал Ричард. — В стационар.

Вся операция заняла от силы пять минут.

Каменский стоял рядом со мной, опираясь на трость. Он видел воронки, способные уничтожить полк. А теперь он видел, как спасают одного-единственного человека с эффективностью часового механизма.

— Ловко, — проскрипел он. — Это ваш англичанин?

— Так точно, ваше сиятельство. Доктор Ричард. Главный врач нашей новой клиники.

Фельдмаршал подошел к Ричарду, который как раз вытирал руки салфеткой, смоченной в спирте.

— Браво, доктор, — сказал Каменский. — У моих коновалов он бы еще полчаса орал благим матом, пока они пилу искали.

Ричард поклонился с достоинством.

— Мы стараемся не пилить то, что можно сложить, ваша светлость. И не мучить тех, кого можно усыпить.

Он кивнул на фургон с красным крестом.

— Это прототип, сэр. «Летучий амбуланс». Всё необходимое для первой помощи на поле боя. Инструменты, перевязка, эфир. Мы можем быть там, где падают люди, а не ждать, пока их привезут за тридцать верст уже мертвыми.

Каменский обошел фургон. Постучал тростью по колесу — тоже на рессорах, чтобы не трясло раненых. Заглянул внутрь, где на полках были закреплены склянки, ящики, свернутые носилки.

— Порядок, — одобрил он. — Как в аптеке.

Он повернулся ко мне. В его глазах, обычно холодных и жестких, сейчас светилось что-то похожее на удовлетворение.

— Знаете, полковник… — он указал тростью сначала на искореженный лес, а потом на белый фургон. — Вы страшный человек. С одной руки сеете смерть, какой свет не видывал. А с другой — милосердие, какого армия не знала.

— Баланс, ваше сиятельство, — ответил я. — Чтобы выиграть войну, нужно убивать врагов. А чтобы сохранить армию, нужно спасать своих. Одно без другого не работает.

— Баланс… — повторил он. — Ну что ж. Пушки я беру. Но и эти… кибитки с крестами… Тоже беру. Сколько их у вас?

— Пока одна.

— Сделать двадцать. Чтобы в каждой дивизии была. Деньги найдутся. На такое — грех не найти.

Он кряхтя полез в седло.

— Едем, господа! Представление окончено. А вам, полковник… — он посмотрел на меня сверху вниз. — Вам пора готовить парадный мундир. Императрица любит чудеса. А вы сегодня показали сразу два.

Триумф на полигоне имел привкус пепла. Фельдмаршал Каменский уехал, увозя с собой обещание десяти батарей, а я остался стоять посреди заводского двора, глядя на наш единственный, выстраданный, вылизанный до микронного блеска прототип.

Одна пушка. Мы делали её три месяца. Десять батарей — это восемьдесят орудий. Плюс запасные стволы. Плюс зарядные ящики.

Я достал блокнот и карандаш. Простая арифметика ударила под дых сильнее, чем отдача пироксилина. Если мы будем работать в прежнем темпе, заказ фельдмаршала мы выполним… через двадцать лет. К тому времени Наполеон не то что Москву возьмет, он уже успеет умереть от старости.

Каменский дал нам «карт-бланш». Он дал золото, людей, ресурсы. Но он не мог дать нам время. Время было единственным ресурсом, который нельзя было реквизировать у купцов или выкопать из земли.

— Иван Петрович, — позвал я Кулибина, который все еще ходил вокруг остывающего орудия, как наседка вокруг цыпленка.