Сашка в ответ довольно улыбнулся и снова потянулся к блестящей меди.

Из дома вышла Маша. Ветер шевельнул выбившуюся прядь волос, и она отвела её привычным женственным движением, от которого у меня до сих пор, спустя столько времени, теплело где-то под ребрами.

— Маш, — позвал я.

Она улыбнувшись, подошла к нам.

— Что такое, Егор Андреевич? Опять на завод опаздываешь?

— Опаздываю, — легко согласился я. — Но это подождет. Слушай, а ведь скоро у нашего атамана день рождения. Два года человеку исполняется.

Маша всплеснула руками.

— Ох, а ведь и правда! Я всё в заботах, дни мелькают, как спицы в колесе… Через неделю уже!

— Надо отметить, — твердо сказал я, щекоча Сашку, отчего тот залился счастливым смехом. — И не просто пирог съесть, а как положено. По-людски. Давай гостей позовем? Стол накроем во дворе, самовары поставим. Погода шепчет.

— Кого звать-то будем? — спросила она, и в глазах её мелькнула тень беспокойства. Всё-таки сословные границы в этом времени были крепче крепостных стен.

— Всех, — отрезал я. — Моих родителей позовем. И твоих. Игоря Савельевича.

Я передал сына в надежные руки жены.

— Отправляй сегодня же гонцов. В Уваровку к тестю, и в имение к моим. Пусть собираются. Хочу, чтобы у парня был настоящий праздник. Чтобы запомнил… ну, или хотя бы мы запомнили. Мирную жизнь надо ценить, Маша. Пока она есть.

Она кивнула, прижимая ребенка к груди, и посмотрела на меня серьезно и немного грустно. Она знала, что за «мирной жизнью» на заводе куется то, что может этот мир перевернуть.

— Хорошо, Егор. Я займусь праздником, едь на завод, не беспокойся.

На завод я приехал в приподнятом настроении, предвкушая семейное торжество. Но, как это обычно бывает, суровая реальность машиностроения ждала меня у ворот с увесистой дубиной.

Наш монстр — стальная гаубица на новомодном станичном лафете — стоял посреди двора. Его выкатили для примерки упряжи и проверки ходовой части. Вокруг суетились мастера, а Кулибин ходил кругами, хмурый, как осенняя туча.

Я спрыгнул с лошади и подошел ближе. Лафет выглядел внушительно. Низкий, хищный, он казался вросшим в землю.

Слишком вросшим.

Я посмотрел на колеса. Это были стандартные артиллерийские колеса того времени: мощная дубовая ступица, толстые спицы, набранный из сегментов обод, стянутый железной шиной. Мастера сделали их на совесть, из выдержанного дуба, проварили в масле.

Но сейчас, под весом стального ствола и массивного лафета с гидравликой, колеса выглядели жалко. Спицы чуть ли не трещали, а обода ушли в мягкую весеннюю землю почти по ступицу.

— Не едет, — вместо приветствия буркнул Кулибин, пнув колесо сапогом. — Встала, как корова в болоте. Мы вшестером пытались сдвинуть — ни с места. Тонет, Егор Андреевич.

Я присел на корточки, разглядывая место катастрофы.

— Вес, — констатировал я очевидное. — Мы нашпиговали её сталью. Ствол тяжелый, лафет клепаный, щит, гидравлика… Тут сотня пудов, не меньше. А площадь опоры — как у обычной телеги.

— Да если бы только опора! — воскликнул подошедший Федор Железнов. — Дерево стонет, барин! Спицы трещат. Пока она стоит — еще ничего. А как по кочкам пойдет? А при выстреле?

Я представил это. Выстрел. Откат. Чудовищный удар передается на ось. Деревянные спицы, работающие на сжатие, получают динамическую нагрузку в десятки тонн.

Кра-а-к!

И наша супер-пушка падает брюхом на грунт, превращаясь в груду металлолома с отломанными ногами.

— Дерево не пойдет, — сказал я, выпрямляясь. — Это колеса для карет, для легких полевых пушечек, которые стреляют ядрами с кулак. А у нас — зверь. Зверю нужны другие лапы.

— Какие же? — развел руками Кулибин. — Дуб — самое крепкое, что есть. Железом оковали в два слоя…

— Не нужны нам слои. Нам нужно железо. Целиком.

Я оглядел двор. Земля была влажной, вязкой. Русская дорога — это не брусчатка Парижа. Это направление, где тонут даже мысли, не то что пушки.

— Снимайте эти спички, — скомандовал я. — Будем делать колеса заново. Полностью металлические.

В толпе мастеров прошел ропот.

— Барин, окстись! — подал голос старый колесник, приглашенный нами для консультации. — Железное колесо? Оно ж весить будет пудов двадцать каждое! Кони сдохнут!

— Кони сдохнут, если будут тащить телегу с квадратными колесами по грязи, — отрезал я. — А мы сделаем широкие. Широкие, как лапоть великана. Чтобы давление на грунт снизить.

Я жестом подозвал Илью-кузнеца и Федора.

— Идемте в кабинет. Покажу, что мне нужно.

В кабинете я быстро набросал эскиз. В моей памяти всплывали картинки из книг будущего: колеса первых тракторов, колеса тяжелых гаубиц времен Первой мировой.

— Смотрите сюда. Ступицу точим из стали. Массивную, с бронзовыми втулками под ось. Спицы…

Я нарисовал не привычные круглые палочки, а плоские, широкие полосы металла, поставленные под углом.

— Спицы куем из полосового железа. Клепаем к ступице намертво. Но главное — обод.

Я обвел круг жирной линией.

— Ширина — вершков шесть, не меньше. Это должна быть широкая лента. Катать из железа, сваривать кузнечной сваркой в кольцо. И…

Я добавил на гладкую поверхность обода поперечные выступы. Грунтозацепы.

— … и наварить вот такие ребра. Косые. Елочкой. Иначе эта железная болванка будет скользить по траве и грязи, как коньки по льду. Она должна цепляться за землю. Грызть её.

Илья, глядя на чертеж, почесал затылок рукой, черной от сажи.

— Это ж сколько работы, Егор Андреевич… Обод такой ширины выгнуть, да чтоб ровный был… А спицы? Клепать их — умоешься потом. Их же натягивать надо, как струны, иначе колесо восьмеркой пойдет.

— А ты как хотел? Войну выиграть, лежа на печи? — я посмотрел на него жестко. — Илья, мне не нужны жалобы. Мне нужны колеса, которые не рассыплются в щепки, когда эта дура плюнет снарядом на пятнадцать верст. Дерево умрет мгновенно. Только сталь.

— Сталь… — проворчал Федор, разглядывая грунтозацепы. — Это ж хрен пойми что получается, а не пушка.

В общем, суть он уловил верно.

— Именно, Федя. Вездеход. Делайте. Срок — три дня.

Следующие три дня кузница напоминала преисподнюю, где грешников заставляют ковать не цепи, а детали для колесницы Апокалипсиса.

Работа была адовой. Выгнуть широкую полосу толстого железа в идеальный круг — задача нетривиальная даже для парового молота. Металл упрямился, пружинил, норовил пойти винтом.

Я видел, как Илья и его подручные, голые по пояс, блестящие от пота в отсветах горна, ворочают огромными клещами раскаленную полосу.

— Бей! — орал Илья. — Бей, пока горячо!

Молот ухал, земля вздрагивала. Искры летели снопами, обжигая кожу, но никто не останавливался.

Самым сложным оказались спицы. Их нужно было не просто приклепать. Их нужно было установить с натягом, чтобы колесо стало жестким, напряженным монолитом.

Мы придумали хитрую оправку. Ступицу грели, обод грели, а спицы вставляли холодными. Когда все остывало, конструкция стягивалась с таким чудовищным усилием, что металл звенел, если по нему ударить молотком.

Грунтозацепы — «когти», как их прозвали мужики — наклепывали уже на готовый обод. Это были куски металлических полосок, приваренные и для верности прихваченные мощными заклепками.

На третий день, к вечеру, два колеса стояли у стены цеха.

Они были уродливы по меркам каретной эстетики. Грубые, черные, с торчащими шляпками заклепок, с хищными ребрами на широком ободе. Они напоминали шестерни какой-то циклопической машины.

Но в них была мощь. Я подошел и пихнул колесо ногой. Оно даже не шелохнулось. Монолит весом пудов в десять, а то и больше.

— Ну, принимай, барин, — хрипло сказал Илья, вытирая лицо подолом рубахи. — Руки отсохли, спину ломит, но сделали. Таких колес Тула ещё не видела. Да что Тула… Даже Черт их, наверное, тоже не видел.