— Нет, — вздохнула Поппи, выпрямляя плечи. — Значит, я — слабость Колиса.

— Да.

Мне совсем не нравилось, куда это всё ведёт. Моему телу — тоже.

— Это преимущество, — сказала Серафена, избегая моего прищуренного взгляда. — Жестокое, но Эйтос верил, что Сотория сможет воспользоваться им, убедив…

— Стоп, — я шагнул вперёд и скрестил руки на груди. — Только не говори, что ты намекаешь, будто она…

— Я не предлагаю ей делать то, что изначально планировалось, — встретила мой взгляд Серафена. — Поверь.

— Не верю, — отрезал я, и Поппи обернулась ко мне. — По крайней мере, не сейчас, — добавил я.

— Я понимаю. Правда, — Серафена поднялась и провела ладонями по брючинам. — Если бы ты знал хотя бы половину того, что мне пришлось сделать, ты бы понял, что это последнее, что я могла бы предложить. — Она обратилась к Поппи: — Но убеждать его тебе всё равно не придётся. Всё, что нужно, — вот это. — Она наклонилась и вынула кинжал. — Хочу, чтобы он был у тебя.

Я сосредоточил взгляд на оружии. Клинок был белым, навершие рукояти выточено в форме полной луны. На рукояти — резные языки пламени, а на перекрестии — точнейшие узоры виноградных лоз.

Стоило взглянуть на лезвие, и я сразу понял, что это.

— Древняя кость?

— Да. — Она легко перекрутила кинжал в руке и протянула его Поппи рукоятью вперёд. — Осторожно с лезвием. Если коснёшься, обожжёт кожу.

— Серьёзно? — Поппи аккуратно обхватила рукоять тонкими пальцами. — Но я же брала в руки кинжал из Древней кости в сундуке, — она подняла на меня взгляд, — и он меня не обжёг.

Серафена нахмурилась:

— Должен был.

— Но не обжёг. Смотри…

Мы оба рванулись, чтобы остановить её, но Поппи уже коснулась оголённого лезвия.

— Чёртовы боги, — выругался я, едва сдержавшись, чтобы не вырвать кинжал.

— Не жжёт, — сказала она, переводя взгляд с меня на Серафену. — Только лёгкое покалывание.

— Лёгкое покалывание? — Серафена звучала недоверчиво и озадаченно. Она посмотрела на меня: — А тебя жгло?

— Когда меня им проткнули — да.

Лицо Поппи напряглось, и она взглянула на Серафену:

— Ты не знаешь почему?

— Нет. Но я постараюсь выяснить. — Её нос сморщился, совсем как у Поппи. — Это должно что-то значить.

Когда Поппи наконец перестала трогать лезвие и повернула клинок, я заметил, что он не гладкий: на кости был вырезан оскаленный волк, из пасти которого вырывается пламя.

Детализация поражала. Чёрт. Малик бы с ума сошёл, увидев такое мастерство.

— Он… красивый, — прошептала Поппи, глянув на Серафену. — Я не могу это принять.

— Красивый, но ты должна его принять, — Серафена сложила руки.

Каждая мышца во мне напряглась, пока Поппи смотрела на неё.

— Только ты сможешь его убить, — тихо сказала Серафена. — Я пообещала Колису передать тебе именно этот кинжал, чтобы ты вонзила его в его сердце.

Поппи секунду молча глядела на неё, потом перевела взгляд на кинжал:

— Тогда я выполню это обещание.

Серафена закрыла глаза и кивнула. Когда открыла, я заметил блеск невыплаканных слёз.

— Прости, что это ложится на тебя, Поппи. Это несправедливо. Эйтос… он всё испортил. А мы не смогли этому помешать.

Я приказал себе промолчать.

Но язык меня не послушал.

— Но если бы вы смогли это предотвратить, Поппи бы здесь не было, — сказал я. — Я бы никогда её не встретил. Не стал бы лучше… хотя это ещё в процессе. Но без неё… — Грудь сжалась, и я почувствовал её ладонь на своём плече. Я прокашлялся. — Как бы ужасно это ни звучало, я не могу сожалеть, что у вас не вышло.

Взгляд Королевы Богов встретился с моим.

— И я — тоже, — тихо сказала она и выдохнула. — Мне пора уходить.

— Понимаю, — отозвалась Поппи. — Только одно… Я хотела бы навестить Ир… моего отца, — её щёки слегка порозовели. — Когда он поправится и королевству ничего не будет угрожать.

Улыбка, что озарила лицо Серафены, была той, которую я особенно ценил на лице Поппи: широкая, тёплая, настоящая.

— Уверена, он будет рад.

Поппи неуверенно улыбнулась:

— Я… рада это слышать.

Серафена на миг замерла перед ней.

— Я ужасно прощаюсь, даже временно, — сказала она и приподняла руки, но тут же остановилась. — Можно… я дам тебе самый неловкий объятие на свете?

Кожа вокруг глаз Поппи сморщилась от смеха:

— Конечно. — Она подняла руки, но вспомнила, что держит кинжал с очень острым, опасным концом.

— Дай сюда, — я забрал клинок и закрепил его на ремне через грудь. Надеюсь, эта чёртова рубашка не порвётся и не оголит кожу до кости.

Отступив, я наблюдал, как Серафена обнимает Поппи. Объятие выглядело чуть скованным, но вовсе не таким уж неловким. Я понял, что впервые вижу, как Поппи обнимает кто-то, с кем у неё общая кровь. И чёрт, это что-то сделало с моей грудью.

И заставило подумать о Малике.

Я покончил с этой чёртовой тяжестью: с недоверием, с тянущимся чувством предательства, несмотря на то что знал, чем были вызваны его поступки. Всё это уже не имело значения. Звучало невероятно, но я просто… отпустил. Может, не в одно мгновение, а постепенно, с того самого дня, как понял причину.

Они разомкнули объятия, но Серафена всё ещё держала руки Поппи.

— Ты не одна в этом. Мы будем рядом, и я увижу тебя снова. Надеюсь, вместе с Миллисент.

Поппи кивнула.

Серафена отступила, перевела взгляд на меня.

— И ты.

Я вскинул брови.

— Береги её.

Я поднял подбородок и произнёс клятву, которую готов был выполнить:

— Моим мечом и жизнью.

ПОППИ

Так же быстро, как явилась Королева Богов, она исчезла. Её присутствие, тёплое, словно летнее солнце, медленно растворялось.

— Поппи, — мягко сказал Кастил.

Я не могла отвести взгляд от места, где она только что стояла.

— Не представляю, что ты сейчас думаешь или чувствуешь, — продолжил он.

— Я тоже, — ответила я и коротко рассмеялась. Звучало глупо, но это была правда.

Мысли накатывали одна за другой, и я толком не понимала, что ощущаю, потому что чувств было слишком много. Я радовалась, что встретила её, была благодарна, что она, кажется, расположена ко мне, и что мне нравится она как человек. Мне импонировала её способность заботиться о тех, кто не связан с ней кровью, её ярость, и да, даже то, что она, оказывается, в своё время вонзила клинок в Никтоса.

От этого я чувствовала себя чуть менее… кровожадной.

Меня успокаивало, что она дала понять — будет рядом, для нас, для меня, насколько сможет. И вместе с этим появилось желание проводить с ней больше времени. Узнать Серафену лучше. А значит — и моего отца. И Миллисент тоже. Потому что, возможно, Ирес сможет стать для меня отцом. А может, и Миллисент мне понравится, и я ей тоже.

После потери Иэна я поняла, как сильно мне этого не хватает.

Значит, есть надежда на то, чтобы построить отношения с Серафеной — и со всеми ими.

Но всё это затмевали её слова о Стории. Даже печаль о Джадис отошла на второй план, и из-за этого я чувствовала себя эгоисткой. Но я только что узнала, что жила и умирала неизвестно сколько раз — и всё из-за Колиса. Я не могла зацикливаться на этом. Даже не знала, как распутать то, что это во мне вызвало. Потому что подозревала: я уже не смогу оставаться равнодушной к тем жизням — к прошлому Стории, — и если прочувствую всё это… меня просто разорвёт.

Я не могла себе этого позволить.

А ещё — осознание, что Союз не даст нам защиты, на которую мы рассчитывали. От этой мысли желудок скрутился ещё туже.

Я ненавидела это чувство. Оно было тем самым всепоглощающим ужасом, что накрыл меня, когда я поняла: Колис убил Рахара одной лишь волей.

И я не могла это чувствовать.

Мне нужно было быть храброй. Бесстрашной.

Поймав на себе пристальный взгляд Кастила, я последовала совету Серафены и мысленно подняла щиты. Не знала, сработали ли они, но узлы в животе немного расслабились, а бешеный поток мыслей притих, позволив мне сделать то, что Кас и Киран умели лучше всего: расставить приоритеты и загнать в самый низ прошлое, которого я не помнила… или хотя бы попытаться.