— Ты заметила что-нибудь ещё? — спросил Кастил, пока Серафена приближалась к зоне с креслами.

— Кажется, да… нет, точно видела другое, но… — нахмурившись, я пыталась собрать воспоминания, словно рассматривала портрет в темноте. — Всё смутно, размыто.

— У меня после Вознесения было так же, — Серафена опустилась на стул напротив.

— Но я помню людей, которых не знала, и места, не похожие ни на что в нашем времени. Будто из другой эпохи. — Я разжала пальцы, отпустив подлокотники. — Я видела её. Сейчас вспоминаю.

— Соторию?

Я кивнула.

— Она была на Утёсах. Срывала цветы — маки. — Сухой, надтреснутый смешок сорвался с моих губ. «Она»… «та»… Я не могла думать о ней как о себе. — Это было прямо перед пробуждением. — Я подняла взгляд на Кастила, пока в голове собирались разрозненные обрывки. — Она сказала, чтобы я слушала. Сказала, что ты зовёшь меня. И я услышала. Ты просил открыть глаза.

Грудь Кастила резко вздрогнула.

— Да. — Он сглотнул. — Я и вправду просил.

— И я слышала твой зов. — Я повернулась к Серафене. — Ты сказала… что пора проснуться.

— Как ты это сделала? — спросил Кастил. — Я пытался достучаться до Поппи во сне, но не мог найти её.

— Мне помог Бог Снов, — ответила она, и, хотя у нас обоих возникли вопросы, Серафена продолжила: — Это заняло время, но он сумел отыскать тебя. — Она вгляделась в меня. — Это всё, что ты помнишь из того сна?

Я хотела сказать «да», но слова не прошли сквозь горло.

— Она предупредила, что он идёт.

Кастил повернул голову, потянул шею.

— Колис?

— Она не называла имени. Но сказала: Смерть. Так что, да… — Я прочистила горло. — Сон был приятным до этого момента.

Его взгляд метнулся ко мне.

— Что значит «приятным»?

Я пожала плечами.

— Было тепло, солнечно, и она напевала что-то… песню. — Сделала ещё глоток. — А потом небо потемнело, и я… — Я застыла, сердце ухнуло. — Я увидела кого-то ещё.

— Колис, — тихо сказала Серафена. Это не был вопрос.

— Он был… почти весь из костей. Багровых костей. И я… — Мне не пришлось объяснять, что Колис напугал меня: дрожь в руках выдала всё. Но совсем недавно облик Кастила не вызвал во мне страха. Он… — Жар поднялся к щекам. Нет, я не буду сейчас об этом думать. — Она исчезла, и остался только он. Но когда я видела её, это было словно смотреть на себя в зеркало — только без шрамов. — Я вновь встретилась взглядом с Кастилом. — Я только что это вспомнила.

На его губах мелькнула слабая улыбка, не доходящая до глаз.

— Ты видела сон, — Серафена откинула прядь за ухо. — Но он был там.

Воздух медленно покинул мои лёгкие, хотя я уже догадывалась об этом.

— Я почувствовала его, — эфир блеснул в её глазах. — Учувствовала запах.

— Затхлые лиловые, — прошептала я, потирая ладонь о бедро, вспоминая слова грула. Как сииран не причинил мне вреда. Вспомнила кошмар — прикосновение, предшествующее видению, где он ломает мне шею. Потому что это был он. Его прикосновение.

Кожа внезапно стала липкой, грязной. Как тогда, когда я пила кровь Тирмана или он брал мою. Хотелось смыть это ощущение до последней капли.

В груди вскипали хаотичные чувства. Я вскочила, прижимая стакан к груди, и обошла кресло. Кастил развернулся, его взгляд искал меня.

— Я не могу сидеть.

Он молча скрестил руки на груди.

Я сделала глоток, но горло оставалось сухим.

— Когда я слышала его в стазисе, до сна… я чувствовала…

— Что? — тихо спросил Кастил.

Я сглотнула.

— Жалость.

— Пенеллафа, — голос Серафены стал резким.

— Поппи, — поправила я.

В её глазах что-то мелькнуло, но тут же исчезло.

— Он жалок как существо. Не смей его жалеть.

— Это было не всё, — добавила я. — Я ещё чувствовала кипящую ненависть и… — Страх. Я ощущала удушающий страх. Он всё ещё цеплялся за мою кожу.

Я подняла глаза и встретилась с Кастилом взглядом. Его прекрасное лицо оставалось бесстрастным, щиты — подняты. Я не улавливала от него ничего. Но и не нужно было.

Я знала, что он чувствует.

И знала, что он слышит то, что я не сказала вслух.

Он, наверное, «вкусил» страх, исходящий от меня.

Сдерживая бурлящую во мне эссенцию, я отступила и подошла к стене.

— Ты сказала, он чувствует Соторию. Он проснулся… или стал осознавать себя, когда я родилась.

— Так и есть, — подтвердила Серафена.

Я повернулась к окну. Солнце давно поднялось. Вдох — медленный выдох. И вдруг вспомнились слова Серафены, сказанные раньше.

— Постой… я что, в родстве с Каллумом?

— Ага-а, — протянула Серафена. — Вряд ли у нас когда-нибудь будет семейная встреча. По очевидным причинам.

Что за хрень, черт возьми? Я уставилась на деревья, но на самом деле их не видела. Каллум? Мой… мой брат? Да ни за что. Он мне никто. Пусть я и могла быть Соторией, самой ею я не была. Не была.

— А я-то думал, что уж Малик-то сделает семейные ужины неловкими, — проворчал Кастиэл.

Его реплика сняла часть нарастающего внутри напряжения, и из меня вырвался смешок.

— У тебя…

Меня осенило, и я резко обернулась.

— Я выгляжу как Стория. Если только у Каллума не совсем уж плохая память, это значит, что он знает, кто я — или кто была.

— Знал бы, — откликнулась Серафена.

Ошарашенная, я медленно покачала головой.

— Он был рядом со мной.

— И ничего не сказал? — спросила она. — Ни намёка?

— Нет. Ну… по крайней мере, я так не думаю. Мы не вели долгих разговоров.

Я ломала голову, пытаясь вспомнить хоть какие-то признаки, которые он мог мне подать, но так ничего и не нашла. Возможно, потому что моя голова уже не в силах была выдержать ещё хоть крупицу информации.

— Он всегда… дружелюбно ко мне относился.

— Он умеет доводить до бешенства, оставаясь при этом подчеркнуто вежливым, — фыркнул Кастиэл.

— Верно. — Я помедлила. — Я вообще-то однажды убила его за то, что он меня раздражал.

Серафена рассмеялась.

— Сердце у меня прямо радуется это слышать.

Это было, мягко говоря, тревожно. Но и то, что её слова заставили меня улыбнуться, тоже тревожило.

Я снова уставилась в окно, вспоминая последний раз, когда видела Каллума. Это было в Костяном Храме, и мне показалось тогда, что он удивился, когда Исбет как будто бы решила принести Малека в жертву. Но, может, я неправильно прочла его выражение. Сложно было разглядеть, когда его лицо раскрашено. Я вспомнила, что говорил Холланд о тех, кто помогает Исбет, — у них, мол, разные цели. Почему же он так ничего и не сказал? Этот вопрос подкармливал ту часть меня, что хотела отрицать слова Серафены. Ту же часть, что предпочитала игнорировать факт: она не может лгать открыто.

Потягивая херес, я сдержала желание стукнуться лбом о стекло.

— Как я вообще не знала, что… переродилась? У меня не было ни единого воспоминания о другой жизни — или жизнях.

— Скорее всего, в детстве были, но с возрастом стерлись, — ответила Серафена. — По крайней мере, так говорила Ионе.

Сердце у меня подпрыгнуло от удивления при имени Богини Перерождения. Было сюрреалистично сидеть рядом с Серафеной и слушать, как она говорит о других богах, которые раньше казались мне скорее сказками.

— Ты говорила с ней обо мне?

— Да. Хотела знать, вспомнишь ли ты свои прошлые жизни.

Зная теперь то, что я знала о Колисе, я подозревала, что это благословение — ничего не помнить. И всё же часть меня нуждалась в ответах. Я вдохнула, и воздуха будто не хватило.

— Иэн говорил, что появление Колиса напугало Соторию, из-за чего она…

У меня хмурятся брови, когда всплывает странная память — деревня и крики. Я мотнула головой.

— …из-за чего она побежала. И сорвалась. Звучало как несчастный случай.

— Так и было.

— Не верится, что она сбежала с утёса, — пробормотала я.

— Мне самой было трудно в это поверить. Но тогда я не до конца понимала, насколько боги были реальны и присутствовали в жизни смертных во времена Сотории. Испугаться Первозданного Смерти — вполне нормальная реакция.