— О, Поппи… — прошептал он.

— И я… не могу её отпустить. — Голос стал тонким, в груди осел тупой, тяжёлый больной ком. Я заставила себя ровно вдохнуть и выдохнуть. — Я Возвысилась вместе с её душой, а так не должно было быть, — добавила я, хотя и сама не до конца это понимала. — И её душа…

Глаза Кастиэля открылись.

— …потеряна.

Он оказался передо мной в одно мгновение, его ладони накрыли мои. И — боги — именно за это я любила его так безумно. Мы ведь ссорились до прихода Тоуни, что-то явно стояло между нами, но когда всё по-настоящему важно — он здесь.

— Это не твоя вина. Ты пыталась её спасти. Ты не могла знать, что такое возможно, — сказал он.

— Я знаю. — И я действительно знала. Но от этого не становилось легче. — Я должна ей сказать.

— Да. — Он поднял мою руку и коснулся поцелуем брачного знака. — Но прежде давай узнаем, можно ли хоть что-то сделать. Спросим у Свена, может, у Виллы. У нас есть время.

— Сколько?

— Всё зависит от человека и от того, как долго он сможет удерживать свою суть. — Его большой палец мягко скользнул по метке. — А Тоуни сильная.

— Она сильная, — прошептала я, изо всех сил надеясь, что хоть что-то можно исправить.

Но вадентия молчала, и я не знала, означает ли это, что мне просто не открыто знание… или что ответ уже дан.

Что ничего нельзя сделать.

Глава 30

КАСТИЛ

Я резко проснулся, глаза распахнулись.

Поппи рядом не было.

Мой взгляд сразу метнулся к просвету между шторами, и каждый мускул в теле застыл. Только не снова.

Поппи стояла у стеклянной стены.

Сев, я сбросил одеяло.

— Поппи?

Никакого ответа.

Грудь сжала тревога, когда я спустился с кровати.

Две ночи подряд?

Не думаю, что это связано со Стоунхиллом.

Холодный каменный пол обжёг ступни, пока я пересекал комнату. Я осторожно коснулся её руки.

— Поппи?

По-прежнему тишина.

Она не шелохнулась, глядя в то же место за окном, куда смотрела прошлой ночью. На Скалы.

— Моя королева? — сердце глухо бухало, когда я откинул с её лица длинные пряди.

Ни малейшего движения. Похоже, снова придётся нести её на руках. Я шагнул ближе и опустил ладонь ей на талию.

Она внезапно повернулась, её губы скользнули по моей груди, и что-то прошептала.

— Что?

Её подбородок задел мою кожу, когда она подняла голову.

— Возьми меня.

Я моргнул.

— Что?

Поппи повторила сказанное — и по телу пронеслась волна ошеломления.

— Я бы с радостью, но… — она ведь даже не проснулась, а это совсем не то же самое, что будить её собственным членом. — Нам нужно спа—

— Возьми меня, — снова произнесла она.

Я прижал ладонь к её спине, вглядываясь в лицо.

Её взгляд оставался рассеянным, голос звучал отдалённо:

— Займись со мной любовью.

Всё тело напряглось; я заставил себя не слушать ту часть, что всегда готова исполнить её желание.

— Поппи, мы возвращаемся в посте—

Тёплая рука, обхватившая мой член, мгновенно оборвала фразу. Чёрт. Я потянулся, чтобы остановить её, но она скользнула ладонью ниже, вырвав из меня стон.

— Поппи.

Её хватка стала такой, что я уже сомневался, спит ли она.

Поппи отпустила мой пульсирующий член, и я сам почувствовал себя лунатиком: она отвернулась, прижала ладони к стеклу. Я опустил взгляд. Волосы водопадом скользнули по её спине, разошлись по плечам, когда она выгнула бёдра.

— Чёрт возьми меня.

Два слова.

И эта податливая, приглашая…

Все сомнения исчезли, словно их смыло приливной волной. В груди вспыхнуло первобытное чувство — зов, которому невозможно противиться.

Он поднял взгляд и встретился с её глазами, в которых зеленый свет казался чистым, как утренняя роса. Воздух был насыщен её запахом, пьянящим и тревожным.

Он сделал шаг вперёд, и мир вокруг растворился в тени и гулком биении сердца. Их дыхания слились, и каждое движение стало частью неумолимого ритма, которому не нужно было ни слов, ни прелюдии.

Её тихий вздох отозвался в нём вспышкой жара, будто молния прошла по венам. В этот миг их охватило пламя страсти, и всё остальное перестало существовать.

Он двигался с ней в едином ритме, ощущая каждое её движение, словно сама ночь направляла их. Серебристое свечение в их глазах отражалось в оконном стекле, где угадывались изгибы её тела, мягкий изгиб спины, приподнятые плечи и лёгкое дрожание губ. За окном вспыхивали молнии, и их свет выхватывал из темноты силуэты, превращая их отражение в нечто нереальное.

Он держал её крепко, чувствуя, как их дыхания сливаются в одно. Глухие раскаты грома смешивались с её тихими вздохами, и казалось, что сама буря за окном вторит их страсти. Время теряло смысл, пока в нём нарастала неукротимая волна, готовая прорваться.

Когда наконец пришла разрядка, мир наполнился мягким сиянием, а в комнате воцарилась тишина, в которой слышалось лишь их тяжёлое дыхание. Они остались вместе, обессиленные и всё ещё связанные этим мгновением, пока первые отблески рассвета не начали пробиваться сквозь ночную тьму.

ПОППИ

— Если сможешь постоять спокойно… ещё буквально минутку.

Нахмурившись на макушку Наилла, я прикусила губу, удержавшись от замечания, что он повторяет это уже минут десять, а то и двадцать. Я стояла на табурете и изо всех сил старалась не ерзать, пока он делал — как сам выразился — «пару быстрых правок» туники. По-моему, я вовсе не так уж вертелась. Я слегка пошевелилась —

— Поппи, — вздохнул Наилл, вскинув янтарные глаза, держа иглу между длинных пальцев.

С дивана донёсся низкий, дымный смешок.

— Если будешь шевелиться, — спокойно продолжил Наилл, уверенно протыкая ткань, — один подол окажется длиннее другого.

— Прости, — пробормотала я. Его лёгкое раздражение было куда лучше той тоски, что исходила от него, когда он только пришёл. Кажется, она наконец начала рассеиваться. Я знала, как тяжело на него подействовало то, что он увидел в Стоунхилле.

Он склонил голову, уголки губ дрогнули.

— Всё в порядке. Мы почти закончили.

Решив отвлечься, чтобы не двигаться, я спросила:

— Давно ты этим занимаешься?

— Шитьём?

— Судя по всему, ты умеешь куда больше, чем просто шить. — Я чуть не указала на изящную вышивку по лифу и плечам туники.

— В конце концов, это всё равно шитьё, — нахмурился он, наклоняясь, чтобы подогнуть край. — Но меня научила мать, когда я был маленьким.

Я попыталась представить Наилла мальчишкой, который может усидеть достаточно долго, чтобы освоить это искусство. А для меня это именно искусство — в котором я, признаюсь, безнадёжна.

— Меня это успокаивало, — он слегка пожал плечом. — Я был… нервным ребёнком.

— Правда? — Мне и вовсе было трудно вообразить такое: нынешний Наилл казался спокойным и невозмутимым, как кот на тёплом солнце.

Он кивнул.

— Я плохо переношу безделье. — Откинувшись назад, он выпрямился. — Так, теперь нужно, чтобы ты слезла, посмотрю, как это выглядит.

Слава богам.

Спрыгнув с табурета, я поморщилась от резкого укола где-то между бёдер.

Голова Наилла взметнулась.

— Я тебя не уколол?

Щёки вспыхнули, и я быстро покачала головой.

— Нет… просто неудачно спрыгнула.

Его брови слегка сошлись, когда он снова опустился на одно колено, и за его плечом открылся вид на Кастиэла. Мой муж развалился на диване в своей фирменной, вызывающе-самодовольной позе. Уголки его губ изогнулись в усмешке. Наиллу не пришлось ничего подгонять в его одежде, когда тот явился с целой охапкой обновок: все туники — с рукавами и без, цвета угольного дыма, — которые теперь висели в гардеробной (Кастиэл напомнил мне утром, что это вовсе не «гардеробная», а обычный шкаф-комната), сидели на нём так, словно были сотканы прямо по его телу.

— Неловко спрыгнула? — уточнил он.