Бежать «змейкой», петлять между деревьями, использовать каждый бугорок и овраг, чтобы сбивать прицел, – теперь означало врезаться в сплошную, ревущую стену пламени.

Оставался только один путь. Прямо. Вперед, по этому сужающемуся дымному коридору. У меня еще была некоторая свобода выбора направления движения, но только на дистанции в несколько сотен метров, не больше.

Мысль заработала с отчаянной скоростью, отсекая панику. Карта окружающих территорий, которую нам показывали на уроках по выживанию, всплыла в голове – невероятно четкая благодаря усиливавшей всё энергии Сферы.

Ручей в ложбинке… глубокий овраг с обрывистыми краями… старый волчий переход через гряду холмов… Нет. Все это будет охвачено огнем и никак мне не поможет. Нужно было что‑то большее. Что‑то, что не горит. Вообще.

Я вспомнил. Скалы. Крупная гряда гранитных плит и седых валунов, в десятке километров к северо‑востоку от деревни. Огонь там будет бушевать вокруг, выжигая редкие кусты в расщелинах, но не внутри самих каменных груд.

И главное – там, среди скал и ущелий, можно было что‑то придумать. То, что со стороны можно было бы счесть за верную гибель. Единственный шанс выполнить наказ Звездного.

Я вдохнул раскаленный, едкий воздух и рванул вперед. Не к краю коридора, а прямо в его самую середину. Между двух ревущих стен огня.

Десять километров по ночному горящему лесу – это был не бег, а одно долгое, выматывающее усилие воли. Тело могло бы выжать больше скорости, рвануть вперед так, что они потеряли бы меня в дыму и пламени за пару минут.

Но я сбавил. Намеренно. Держал такую скорость, чтобы багровое пятно Топтыгина и мелькающие тени оставшихся мундиров не теряли меня из поля зрения.

Если исчезну сейчас, они могут отступить, решить, что потеряли меня. Вернуться в деревню. И тогда тетю Катю, дядю Севу, даже Фаю с ее Венами – всех их сотрут в порошок как ненужных свидетелей, как расходный материал.

Мне нужно было вести их за собой. До самого конца. До места, где можно было бы разыграть последний акт.

Дым стал моим союзником. Густой, едкий, он резал глаза и горло, но и скрывал движения, искажал расстояния. Двое мундиров решили проявить инициативу. Они полезли вперед, пытаясь отрезать меня у узкого места, где пожар с двух сторон почти сомкнулся, оставляя лишь тонкий проход.

Они выскочили из клубов черного дыма справа. Кортики уже в руках, лица, измазанные сажей, искажены злобой. Я не стал уворачиваться или обходить. Я рванул им навстречу, прямо в самую гущу дымовой завесы.

Первый, тот что поближе, получил локтем точно в кадык. Захрипел, словно ему в горло насыпали песка, и рухнул на колени, хватаясь за шею. Второй, следовавший на полшага сзади, на мгновение замер, ослепленный внезапностью и дымом.

Ногой я нащупал на земле толстую, полуобгоревшую ветку и пнул ее вперед. Тяжелая ветка врезалась ему прямо в коленную чашечку.

Он свалился с коротким вскриком, хватаясь за ногу. Перешагивая через него, я с силой наступил на то же колено, выгибая его в другую сторону, даже не замедлив шага.

Теперь меня, в кромешном аду пожара, преследовали четверо. Плюс сам Топтыгин, который парил выше. Его силуэт мерцал в дыму и отсветах пламени.

Его рев время от времени сотрясал раскаленный воздух – это была чистая, ничем не разбавленная ярость. Ярость от того, что я еще жив, от потерь, от этого неуправляемого, пожирающего его собственную энергию пожара.

И сам пожар… Дышать стало почти невозможно. Каждый вдох обжигал легкие изнутри, в глазах стояли непроизвольные слезы, мир плыл в серо‑оранжевой, мерцающей мгле.

Но наконец я увидел впереди, сквозь пелену, темный зубчатый силуэт скальной гряды. Пламя бушевало у ее подножия, лизало невысокие, кривые сосны, росшие между первых валунов, но сами скалы стояли черными, неприступными, массивными зубьями.

Огонь, даже этот магический, не мог взять гранит. Камень не горел.

Воздух тут был чуть чище, прохладнее – тяжелый черный дым стлался ниже, поднимаясь по склонам, но между каменными громадами оставались карманы менее отравленной атмосферы.

Я выбрал первый попавшийся крутой, но не самый высокий подъем, вцепился пальцами в холодные, шершавые трещины, в мелкие выступы начав карабкаться наверх, помогая себе ногами. И через несколько секунд стоял на небольшой, плоской, как стол, вершине первого скального «хребта».

Отсюда, с этой каменной площадки, открывался вид на настоящий ад. Весь лес к югу, откуда я прибежал, пылал единым морем. Оранжево‑багровое зарево поднималось до самого неба. Дым клубился сплошной, черной, медленно ползущей рекой.

Но туда мне было уже не надо. А прямо передо мной, под ногами и дальше, насколько хватало глаз сквозь дымную пелену, лежал лабиринт. Настоящий, природный.

Я никогда не бывал здесь, но слышал от деда Симы и других охотников описания. И сейчас видел их подтверждение. Это были не просто нагромождения скал, а будто гигантский каменный слоеный торт положили на бок.

Десятки и сотни низких, от трех до где‑то десяти метров высотой, гребней из серого, потрескавшегося от времени гранита. Они шли примерно параллельно друг другу, но не ровно, как стрелы. Они изгибались, прерывались и снова начинались через несколько десятков шагов, образуя сложную сеть проходов.

Какие‑то были широкими, где могла бы развернуться и проехать телега. Другие – узкими, где нужно было протискиваться боком, втянув живот. Или вообще между скал были щели – темные и сырые, уходящие вглубь, откуда веяло запахом сырости и мокрого камня. Там, наверное, их дно доходило до подземных вод или просто скапливалась дождевая влага.

Одни гряды были длинными, другие – короткими, обрываясь внезапно, чтобы через пару десятков метров начаться снова, чуть левее или правее. Идеальный, созданный самой землей лабиринт.

За спиной, у подножия скал, вот‑вот должны были выйти из огня на открытое, каменистое пространство оставшаяся четверка мундиров и Топтыгин, который сейчас, наверное, уже понял, куда я рвусь и что этот каменный хаос – моя последняя ставка.

Я не знал, сработает ли, но иначе было никак.

Я пробежал несколько десятков метров по вершинам скальных «хребтов», скатился с вершины скалы в узкую, темную щель между двумя высокими грядами. Там внизу было почти темно, прохладно и густо пахло мокрым камнем и гарью, которая все же просачивалась сверху. Прижался спиной к шершавому, холодному граниту, замер и затаив дыхание обратился в слух.

Сначала были только отдаленные звуки пожара – глухой гул, похожий на шум водопада, отдельные трески ломающихся стволов, шипение, где огонь встречался с влажной порослью. Потом сверху, сквозь этот шум, донеслись голоса. Сначала смазанные, потом четче.

– Рассредоточиться! Искать! Он где‑то здесь, в этих камнях! Осмотреть каждый проход, каждую щель!

– Командир, дым и пламя… видимость почти нулевая!

Это были мундиры. Их голоса от долгого бега и гари звучали напряженно, сдавленно, срывались на хрипоту. Потом раздался другой голос, полный ярости и уязвленного самолюбия. Топтыгин.

– Он спрятался в этих камнях, как крыса. Найдите ублюдка! Я поднимусь выше, посмотрю сверху. Любой ценой найти и держать до моего возвращения.

Послышался резкий свист разрезаемого воздуха – Топтыгин взлетал выше, его багровое сияние на мгновение мелькнуло над краем скалы, осветив клубящийся дым, и исчезло. Теперь в каменном лабиринте оставались только четверо. И я.

Я оттолкнулся от стены и пополз прижимаясь к земле вдоль прохода, держась в густой тени, которую отбрасывала высокая гряда.

Первого мундира я встретил на перекрестке двух узких расщелин. Он шел осторожно, почти крадучись, держа перед собой наготове духовой пистолет, поворачивая голову из стороны в сторону, шаря глазами в полутьме.