Я ждал, затаившись за выступом, пока он поравняется с моей щелью, потом быстро шагнул вперед, схватил его за запястье с пистолетом, резко выкрутил и тут же, не дав опомниться, ударил в висок.

Он даже не успел вскрикнуть, только выдохнул облачко пара, закатил глаза и обмяк. Я подхватил падающее тело, чтобы оно не грохнулось на камни, и быстро оттащил в глубокую тень под нависающим уступом.

Второй был хитрее и осторожнее. Шел не один, а с напарником. Они перекликались сдержанным, напряженным шепотом, чтобы не терять друг друга в лабиринте.

– Ничего. Тише.

– Слева чисто. Идем дальше.

Я поднялся по стенке почти вертикальной узкой трещины на один из низких гребней, прополз по нему на животе, чувствуя, как камень впивается в ребра, и спрыгнул им за спины в тот момент, когда они замерли, осматривая кажущийся тупик.

Приземлился почти бесшумно, на полусогнутые ноги. Первый удар по затылку тому, что стоял ближе и чуть в стороне. Он рухнул на землю как подкошенный.

Второй обернулся на шорох, и его глаза расширились от шока. Я не дал ему ударить кортиком. Сократив дистанцию, и влепил коленом в пах.

Он сложился пополам с булькающим стоном, и когда его голова наклонилась, я ударил кулаком снизу вверх, точно в челюсть. Раздался сухой щелчок. Солдат отлетел в сторону и затих, сползая на землю. Кортик я забрал себе.

Теперь в лабиринте оставался один. И Топтыгин где‑то наверху, его багровый отсвет иногда мелькал в разрывах дыма высоко в небе.

Я продолжал двигаться не останавливаясь, в поисках последнего мундира. И вдруг:

– Отзовитесь! Доложить обстановку!

– Командир! У меня чисто! – тот самый один.

Оказывается, мы разминулись и я искал его в совершенно другой части гряды.

Больше никто Топтыгину не отозвался.

Наверху что‑то взревело. Нечеловеческий звук неконтролируемого бешенства. Багровый свет вспыхнул так ярко, что на миг осветил всю гряду до последней трещины, отбросив длинные, прыгающие, искаженные тени, окрасил клубы дыма в кровавые тона.

– НИКЧЕМНЫЕ ТВАРИ!

Воздух вокруг снова заколебался, задрожал, наполнился низкочастотным гулом. На этот раз не над двумя точками, а над всем лабиринтом, над этой каменной ловушкой. Топтыгин, видимо, парил прямо над ней.

Спустя пару секунд в лабиринт хлынуло яростное море огня. Не прицельный удар, а слепой, разрушительный разлив. Пламя лилось сверху, как кипящая смола, заполняя проходы, щели, расщелины, выжигая остатки мха и чахлой растительности в трещинах.

Но в этом слепом гневе Топтыгина крылась слабость. Огонь был распылен на огромную площадь. Он грел невыносимо, жег глаза едким дымом, но не имел той сокрушительной силы, что была у его сжатых сгустков.

Я вжался в глубокую, узкую нишу под нависающей плитой, куда пламя не могло проникнуть из‑за крутого изгиба скалы и встречного потока воздуха. Жар был сильным, почти невыносимым – как сидеть в раскаленной печи. Моя одежда почти тут же начала тлеть, и я присел сжав ноги, чтобы не остаться совсем уж голым.

Чувствовал, как пот ручьем стекает по спине и груди, почти сразу высыхая, как кожа на лице и руках стягивается и горит, как пересыхает во рту и горле. Но я дышал, я видел, я был жив.

В голову пришла мысль. Даже такой мощный маг, как он, после преследования, поджога леса, а потом еще и этого океана огня должен был выдохнуться.

План сформировался в секунду. Схватка. Не для победы – ее не могло быть. Для убеждения. Мне нужно было ранить его. Достаточно серьезно, чтобы он почувствовал угрозу, а также чтобы уже не смог использовать всю свою силу. И позволить ему ранить меня в ответ.

Так, чтобы это выглядело правдоподобно, смертельно. А потом… исчезнуть. Найти одну из тех глубоких, мокрых щелей, что, как я помнил по рассказам, вели к подземным водам или просто в непроходимые нагромождения.

Провалиться туда. Спрятаться в какой‑нибудь естественной выемке, под нависающим камнем, в ледяной воде. Пусть ищут тело в этом пламени и дыму, среди обгорелых камней. Пусть думают, что я разбился и сгорел.

Огонь внезапно иссяк, словно перекрыли гигантский кран. Как будто Топтыгин выдохся или наконец осознал бесполезность такого расхода сил.

Я высунулся из ниши. Воздух был как в бане. Дышать больно, но возможно. Время выходить.

Выскочил из укрытия и побежал. Не крадучись, не прячась, а громко, нарочито неуклюже, спотыкаясь о мелкие камни. Делал вид, что выбегаю в панике из глубины лабиринта, что ищу спасения.

Я направился к самому широкому, открытому пространству между грядами, замеченному еще при первом осмотре. Тут скальные «хребты» отступали, оставляя почти идеально пустую площадку размером примерно с наш деревенский участок…

Воздух здесь был чуть чище, резал легкие меньше, но густо пах гарью, пеплом и горелой смолой. Я остановился, тяжело дыша через саднящее горло, и глянул вверх.

Багровое сияние резко спикировало вниз, почти отвесно, и замерло в воздухе метрах в десяти от меня, чуть выше уровня головы. Топтыгин парил неподвижно. Рядом с ним, на краю одной из скал, остановился последний мундир. Топтыгин даже не повернул к нему головы.

– Стоять, – бросил он через плечо, и голос прозвучал как сухой удар хлыста. – Не мешать. Не стрелять. Это моя добыча.

Мундир замер, пистолет опустился на несколько сантиметров. По его лицу пробежала смесь облегчения и страха. Это было мне на руку. Один против одного, без лишних выстрелов со стороны. Так я и рассчитывал. Но в расчете не было того, насколько подавляющим окажется этот «один».

Топтыгин плавно опустился на землю, его сапоги беззвучно коснулись обугленной травы. Сделал медленный шаг ко мне, его блестящие глаза сканировали меня с головы до ног, будто оценивая степень ущерба, нанесенного его людям и планам.

– Ошибка, – произнес он тихо, но так, что каждое слово било по усталым нервам, как капля холодной воды на раскаленную плиту. – Надо было раздавить тебя, как лесного таракана, еще у той норы. Сэкономил бы время, силы и нервы.

Он не стал ждать ответа, насмешки или мольбы. Правую руку взметнул вверх, ладонью к небу, а левую резко выбросил в мою сторону, сжав пальцы в щепоть.

Я рванул вперед из последних сил, рассчитывая одним прыжком сократить дистанцию до удара. Ближний бой, схватиться, вцепиться, воткнуть в него кортик…

Земля прямо передо мной вздыбилась. Не от взрыва, а будто невидимый, гигантский плуг пропахал ее за долю секунды. Из грунта, мелких камней и пепла выросла стена – невысокая, по колено, но сплошная, грубая и внезапная.

Попытался перепрыгнуть ее, оттолкнувшись, но мой прыжок, обычно мощный и длинный, вдруг стал слабым, неуверенным, будто сам воздух начал мне сопротивляться. Я зацепился носком ботинка за неровный гребень земли и камней, потерял равновесие и рухнул вперед, едва успев перекатиться через плечо, чтобы не пропахать лицом по камням.

В этот момент, пока я был почти беззащитным, он атаковал. Не огнем. Воздух слева от меня сжался, уплотнился и ударил, как кулак невидимого гиганта. Он врезался мне в бок, ниже ребер, и отшвырнул в сторону, к камням.

Я ударился спиной об один из «хребтов», и воздух с хриплым, болезненным звуком вырвался из груди. Боль, острая и яркая, пронзила левый бок – ушиб, а может, и треснуло ребро.

Оказывается, он умел использовать не одну стихию. И это ведь явно были не основные, убийственные атаки – это было просто сдерживание, игра, демонстрация превосходства.

Пока я откашливался, давясь гарью и болью, пытаясь встать на ноги, его правая рука, поднятая вверх, завершила плавную дугу. Огонь. На этот раз не шар, а копье.

Длинное, тонкое, прямое, словно выточенное из спрессованного багрового пламени. Оно вырвалось из его ладони беззвучно и помчалось с такой немыслимой скоростью, что я едва успел отпрянуть, прижавшись к стене.

Копье вонзилось в камень в сантиметре от моего плеча, и скала будто вспыхнула изнутри, как пропитанная маслом пакля. С тихим, жутким шипением в ней появилась широкая проплавленная дыра. Жар опалил мне щеку и ухо.