Они с Ильёй завели Карагай, держа под локти. Руки у неё были связаны за спиной. Чулымка брыкалась и шипела на них, как кошка, хотя смысла в этом было мало — сбежать у неё всё равно бы не вышло. Немного успокоилась только при моём приближении — только зыркала исподлобья, как пойманный зверь.

Верхнюю одежду у неё забрали вместе с колчаном и кучей всяких ремней и мелких подсумков. Потом снова связали руки за спиной и тщательно обыскали, и это была не пустая предосторожность. Одних ножей у неё вытащили штук пять, из самых разных мест. И это не считая тех, что я забрал ещё в тайге.

При виде ножей я невольно почесал левый бок — там темнели пятна уже подсохшей крови. Когда мы с охотницей рухнули с обрыва в снег, она умудрилась пырнуть меня, пожалуй, раз десять, вереща, как разъярённая рысь. Нож-то я у неё выбил, но она тут же начала царапаться и кусаться, пока я не прижал её к земле и не вырубил Мороком.

Раны были пустяшные — я ведь был в боевой форме, тело укреплено эдрой. Клинок вонзался сантиметров на пять, не больше. Залечил порезы за пару мгновений. А вот от прорех в одежде и кровавых пятен, увы, так быстро не избавишься.

— Вроде бы всё, — закончив обыск, развёл руками Илья. — Может, конечно, под одеждой что-то припрятала, но что-то не хочется лезть — покусает ещё.

Он хитро подмигнул чулымке, и та в ответ оскалилась, сверкнула глазами.

Сейчас, без меховой куртки и тёплых штанов, оказалось, что она стройная, жилистая, как подросток. Возраст определить трудно — что-то между двадцатью и тридцатью. Чёрные, как воронье крыло, волосы заплетены в косу, украшенную резными украшениями из кости и дерева, на шее — тоже несколько амулетов. Кожа на смуглом скуластом лице обветрена — похоже, она много времени проводит на открытом воздухе. Брови вразлёт, глаза — миндалевидные и такие чёрные, что зрачки едва можно различить…

Я вдруг поймал себя на мысли, что слишком уж пристально её разглядываю. Откровенно пялюсь. Впрочем, средний Колыванов тоже не скрывал интереса к пленнице. Несмотря на диковатый и рассерженный вид, Карагай недурна собой. Красота её, правда, такая же — угловатая, колючая, хищная. Но в то же время завораживающая.

Да уж… Не нежный цветок, это уж точно.

В камере было тесновато, так что Колывановы вышли в коридор. Я, оставшись с Карагай, достал из рукава нож. В качестве походного клинка я использовал подаренный Путилиным Чёрный шип — у него очень удобные ножны-браслет, крепящиеся на предплечье. И, хоть сам клинок толстый, больше похожий на штык, грани у него неожиданно острые.

— Руки я тебе сейчас освобожу. Но пока тебе придётся побыть взаперти. Это временно. Пока не решим, что делать дальше. Лук, ножи и прочие твои вещи будут в сохранности, за них не беспокойся.

Говорил я спокойно, размеренно, заодно прощупывая её эмоциональный фон. Впрочем, ничего необычного я не почувствовал. Насторожённость, неприязнь, досада, тревога, с трудом сдерживаемый гнев… Впрочем, откровенной ненависти ко мне нет, и то хорошо.

Она молча развернулась ко мне спиной, подставляя верёвки. Разрезав их, я невольно отступил на шаг. Но она вела себя спокойно. Растёрла занемевшие запястья и, кажется, впервые за всё время, пока мы везли её от Гремучей пади, заговорила.

— Ты правда не выдашь меня русским? А если их атаман прикажет?

— Я сам себе атаман. Местным не подчиняюсь. Мы — Священная дружина. И здесь проездом, потом уйдём дальше на восток.

Карагай кивнула, отворачиваясь к окну. Окошко было маленькое, под самым потолком, и через решётку можно было разглядеть лишь невнятный кусочек неба. Но она впилась в него взглядом так, будто разглядела там что-то очень важное.

— Ты есть, наверное, хочешь? Сейчас тебе принесут.

Она никак не отреагировала.

Ну, вот и поговорили. Я, вздохнув, направился к выходу. И уже закрывал дверь, когда она вдруг обернулась и спросила:

— И куда идёт ваша дружина? В Ачинский острог?

— Дальше, — усмехнулся я. — Гораздо дальше. В самое Око Зимы.

Во взгляде её промелькнуло какое-то странное выражение, разглядеть которое я не успел — она снова отвернулась.

Мы заперли двери, внутри камеры и рядом с ней я на всякий случай оставил по призрачному Оку. Впрочем, и караульных тоже поставил — но скорее для того, чтобы охранять Карагай от местных. Насчёт обеда для пленницы тоже распорядился и со спокойной душой отправился в столовую.

Там уже было не протолкнуться — наши кашевары организовали общий обед, и большая часть отряда стянулась сюда, в казарму. К своему удивлению, я увидел здесь даже взвод Орлова, хотя обычно те держатся в сторонке. Даже сам Феликс не побрезговал — сидел за общим столом, взяв себе порцию наваристой каши с тушёным мясом. Правда, ковырялся в тарелке без особого энтузиазма, кажется, больше разглядывая комочки тушёнки, чем пробуя их на вкус. Заметив меня, он помрачнел и отвёл взгляд.

Я разыскал стол, за которым устроились Путилин и Кабанов. Демьяна пока не было видно. Мне за лавкой придержали местечко, и даже уже порцию приготовили — здоровенную железную миску, с горкой. Я попробовал мясо и довольно хмыкнул. А что, недурственно. Зря Орлов нос воротит. После нескольких часов на морозе и жаркой погони за Карагай обычная перловка с тушёнкой показалась настоящей пищей богов. Впрочем, в еде я вообще довольно неприхотлив.

Со своей порцией каши я расправился в два счёта и переключился на пироги с капустой и обжигающе-горячий травяной чай с мёдом. Место напротив меня как раз освободилось, и к нему кто-то тут же подошёл. Я ожидал Демьяна, однако это оказался Орлов.

Феликс был один, без сопровождающих, и еды с собой тоже не прихватил. Просто сел напротив. Поначалу явно не знал, куда деть руки. Положил их на стол, потом убрал, потом подался вперёд, пытаясь подвинуть лавку. Но на ней сидело еще человека четыре, так что это было затруднительно. Наконец, он кое-как угнездился и, кашлянув, произнёс — как-то странно, обращаясь в пустоту между мной и Путилиным.

— Господа… Насколько я понимаю, совместная вылазка с местными прошла… не без проблем?

— Ну… в целом, мы легко отделались, — прожевав, ответил Путилин. — Но это благодаря Богдану. Если бы не он, пострадавших было бы больше. А местный комендант наверняка был бы мёртв.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но потом понял, что Путилин не делает мне комплименты, а просто говорит, как есть — в своей обычной прямолинейной манере. Уж по поводу Стрельцова он точно прав. Карагай бы его завалила одним выстрелом, и даже его Дар ему вряд ли бы помог. Скорее всего, он и среагировать бы не успел.

Она и меня-то застала врасплох. Я, конечно, ещё после инцидента на Итатке знал, что стреляет она дьявольски метко. Но, честно говоря, недооценил её Дар. Её выстрелы не только точные, но убийственно мощные — прямо не стрелы, а бронебойные винтовочные патроны. По крайней мере, мой защитный Пузырь она пробила, ещё и повредила саму часть конструкции — наконечник погнул одну из металлических блях, вшитых в куртку. Впрочем, бляха эта приняла на себя ещё часть удара, и стрела, соскользнув по ней, вошла в плоть совсем неглубоко. Иначе это была бы совсем другая история. Выжить-то я бы выжил — попала она в правую часть грудины. Но вот время потерял бы, и саму Карагай вряд ли бы догнал.

— И какие у нас дальнейшие планы? — спросил Орлов.

Мы с Путилиным невольно переглянулись. Он же, вскинув подбородок, продолжил, явно выдавая заготовленные заранее фразы.

— Я хотел бы внести ясность. Я тоже член отряда, как и люди, которых нанял мой отец. Не нужно нас игнорировать.

— К чему вы клоните, Феликс Аристархович? — спросил Путилин.

— По-моему, я выражаюсь достаточно ясно. Всё время пути нам не поступило ни одного распоряжения от вас. И после прибытия в крепость мы просто сидим здесь сиднем. Скажите откровенно — вы мне не доверяете?

— Ты сам-то как думаешь? — усмехнулся я.

Наши взгляды, наконец, встретились.

— Я думаю… — проговорил Феликс чуть тише. — Что в наших общих интересах наладить наши отношения. Сейчас, а не когда мы зайдём слишком далеко… во всех смыслах.