Annotation

Мир, очень похожий на Землю начала ХХ века, но с одним отличием. Триста лет назад в Сибири грянул масштабный магический катаклизм — разверзлось Око Зимы. Оно превратило этот и без того суровый край в аномальную зону — Сайберию. Веками она пугала обычных людей, но привлекала тех, кто стремится к богатству и могуществу. Ведь эдра — таинственная магическая энергия, которую принесло с собой Око — может наделять живых существ невиданной силой и необычными свойствами.

Однако мало кто задумывался, что приход Ока Зимы — это только начало. Начало конца.

Меня зовут Богдан Василевский. И, похоже, именно мне суждено спасти этот мир от гибели. По крайней мере, я должен попытаться. Но для этого мне придётся забраться туда, куда ещё никто не доходил. Это самая рискованная экспедиция в Сайберию. И права на ошибку у нас нет.

Сайберия. Книга 6: Атаман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Интерлюдия

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Сайберия. Книга 6: Атаман

Глава 1

Каждый раз, возвращаясь из похода в Сайберию, я много недель не могу прийти в себя. Там, на востоке — будто другая планета, живущая по своим жестоким, порой жутким законам. И больше всего меня поражает даже не та пропасть, что пролегает между этой стылой тайгой и миром людей. А то, насколько тонка грань между этими реальностями. Ведь порой всего в паре дней пути от обжитых мест может встретиться нечто ужасающее, чуждое, потустороннее. А там, дальше, в краю вечного холода, таится кромешное, безжалостное зло, которое когда-нибудь, уверен, поглотит весь мир.

А люди… Люди живут своей жизнью, беспечно копошатся в своих городах. Их заботы после того, что я видел, кажутся такими смешными и мелочными. Порой мне думается, что у человечества вообще нет шансов. Мы — будто муравьи, что живут под уже занесённым на ними камнем. И даже не подозревают, что всё может закончиться в один миг.

Из путевых дневников княза Аскольда Василевского

Старожилы говорят — такой ранней и холодной зимы в Томске давненько не бывало. Снег и первые ночные заморозки случались в этом году уже в конце сентября. А к концу октября ударили настоящие морозы, и с тех пор, кажется, только нарастали. Следом к ним добавились метели, порой парализующие весь город напрочь до тех пор, пока ветер не утихнет и на улицу не выберутся бригады с лопатами — расчищать снежные заносы хотя бы с главных улиц.

Снегу за одну ночь могло навалить столько, что не пройти, не проехать. Флигель Демьяна уже дважды заносило почти под крышу, так что по утрам старый волк едва пробивался наружу сквозь плотный сугроб. Даже дверь перевесил, чтобы открывалась вовнутрь. В особняк он, несмотря на все уговоры, так и не перебрался, хотя столовался вместе с остальными.

Тяжелее всего свою первую русскую зиму переживал, конечно, Полиньяк. Каждое утро, высовывая нос на улицу, он в очередной раз искренне удивлялся и оглашал двор длинными ругательными тирадами на смеси языков.

— Bordel de merde! Охренеть! Это же не просто холодно, это… больно! Кому вообще пришло в голову строить здесь город⁈ Absurde!

Варя связала ему толстенный пуховый шарф такой длины, что им можно было замотаться целиком, как мумия. Но даже он не спасал беднягу француза. Укутывая шею и нижнюю часть лица шарфом, нахлобучив по самые брови пышную меховую шапку с вислыми ушами, засунув руки в варежках в карманы длинного овчинного тулупа, он всё равно отчаянно мёрз. По улице передвигался исключительно трусцой, сгорбившись и втягивая голову в плечи, и выглядело это со стороны весьма потешно. Ещё и первое время мучился со своими очками — круглые стёклышки на морозе быстро покрывались изморозью от дыхания.

От последней напасти мне удалось его избавить — вылечив, наконец, от близорукости. Это было для меня в новинку — более тонкая работа, чем останавливать кровотечения и сращивать сломанные кости. Но прошло даже проще и лучше, чем я ожидал. А уж как Полиньяк был счастлив — это и словами не передать. Первые несколько дней восторгался, как ребёнок.

— А что, так можно было⁈ Что же ты раньше молчал, Богдан, что так умеешь!

— Так для меня это тоже в первый раз, Жак. Я ведь только учусь.

Вообще, если не принимать во внимание постоянное ворчание, француз держался молодцом. Даже специально старался проводить побольше времени на улице, чтобы понемногу привыкать к морозу.

— Там, в Сайберии, наверняка будет ещё хуже! — говорил он. И был чертовски прав.

Все наши дела и помыслы в последние месяцы были посвящены исключительно подготовке к грядущей экспедиции. Мы даже на обычные занятия в институт не ходили — занимались по особой программе. А суровая зима, действительно, помогала хотя бы в общих чертах представить, что нас ждёт.

В декабре морозы уже стали настолько привычным делом, что любой выход на улицу был похож на сборы космонавтов — облачаешься в тяжёлые меховые унты, поверх обычных штанов надеваешь утеплённые, сверху — тулуп до колен, шарф, шапку, толстые варежки. У местных даже поговорка есть — «сибиряк — это не тот, кто не мёрзнет, а тот, кто тепло одевается». Многие даже вставляют в специальные карманы в одежде небольшие куски жар-камня, обернутого в негорючий материал.

Передвигаться по улице приходилось короткими перебежками — уже через пару минут на открытом воздухе лицо немело, ресницы и брови покрывались инеем. А если неосторожно схватиться голой ладонью за какую-нибудь железяку — она обжигала не хуже кипятка. Ещё и прилипнуть можно было, если кожа влажная. К слову, теперь я понял, почему на всех входных дверях в городе ручки исключительно деревянные.

Сам я, правда, переносил холод относительно легко, особенно под Аспектом Исцеления. Даже лицо редко шарфом заматывал, и щеголял в лёгком меховом пальто. Но вполне понимал обычных смертных — столбик термометра уже неделями стабильно показывал минус тридцать, а ночами частенько давило и ниже сорока. Пару раз даже минус пятьдесят ловил. И вот это было действительно больно.

Полиньяка все эти экстремальные морозы, наоборот, вдохновляли на разные эксперименты. Он то проверял, за сколько времени замёрзнет вода в кружке, оставленная на крыльце. То выносил на мороз закупоренные бутылки с жидкостью, делая ставки — лопнет ли само стекло, или лёд просто выдавит пробку. Пару раз мы даже выходили на мороз с чашками кипятка и выплёскивали его в воздух. До земли долетали уже не капли, а кристаллики льда.

Удивительнее всего было то, что Томск, несмотря на морозы, продолжал жить своей обычной жизнью. По скрипучему снегу сновали туда-сюда извозчики, сменившие коляски на сани. Лязгая по рельсам заиндевевшими колёсами, курсировали трамваи с эмберитовыми двигателями. Гимназисты и студенты каждое утро весёлыми стайками спешили на занятия. А ближе к Рождеству город и вовсе расцвел в предвкушении праздника. Все здания, вывески и даже фонарные столбы обросли пёстрыми гирляндами, на главной площади появилась исполинская ёлка, украшенная золочёными игрушками.

В моём прежнем мире Рождество тоже было заметным праздником, но здесь оно и вовсе было главным событием года и не ограничивалось одним днём. Томск готовился к Святкам — целой череде празднеств недели на две, от Рождества до Крещения. В домах побогаче анонсировали рождественские балы и маскарады, простой люд готовился к ярмаркам и шумным уличным гуляньям. Да-да, мороз под сорок — совсем не повод отказываться от катаний с ледяных горок, лазанья на столб за сапогами и прочих традиционных забав.

Ну и, конечно, как же без подарков? Здесь эта традиция приобрела какие-то вселенские масштабы. Подарки дарили не только внутри семьи, но и соседям, родственникам, сослуживцам. На главной площади и вовсе стояли ларьки, где от имени губернатора детворе бесплатно раздавались пряники и петушки на палочках.