— Потому что как дурные бабы — сами не знают, чего хотят. И пешком не пойду, и в телегу не сяду.

— Ну, а если серьёзно?

Он ещё больше насупился, скрывая растущее раздражение. Но всё же ответил:

— Много чего их здесь держит. Народ тут собирается особый. Большинство уже поколениями живут, в тайге, и в городе отродясь не бывали. Не знают они другой жизни. Да и не хотят.

— А может, всё проще? — скептично хмыкнул Кабанов. — И большинство местных — потомки беглых крепостных, а то и сами бегут от чего-то. И у них ни документов, ни ремесла, которое в городе бы пригодилось…

— И это тоже, — согласился Стрельцов. — Для многих из них путь на большую землю заказан.

— И всё же — почему после нескольких месяцев затишья они перешли сразу к таким кардинальным действиям? — спросил я. — Что изменилось?

— Вот у них сейчас и спросим! — не выдержал комендант. — Но сдаётся мне, дело не просто в оплате. Тут что-то серьёзнее. Ванька Кречет воду мутит.

Он, явно не желая продолжать разговор дальше, поплотнее запахнул воротник шубы и спустился с палубы в передний тамбур ковчега — отогреться. Кабанов, провожая его взглядом, негромко проворчал:

— Ох, с такими союзничками и врагов не надо. Приглядывай за ним, Богдан. А то выкинет чего-нибудь, ещё и нас подставит. А мы ещё и на ковчеге попёрлись. А штука эта ценная, я бы сказал, невосполнимая…

— Не стеклянный, не развалится, — рассеянно ответил я, запуская руку в карман и доставая плоскую деревяшку — обломок коры камнедрева размером с пол-ладони. С обеих сторон он был покрыт рунами. Сам мастерил вчера до самой ночи, наделал таких с дюжину.

Прицелившись, запустил деревяшку в сторону, так, чтобы она упала чуть в стороне от дороги. Проводил взглядом. Внимания вроде не привлекает — обычный древесный мусор у дороги. Достал следующую. Боцман делал вид, что не обращает внимания на мои странные действия.

Я же время от времени оставлял на пути очередной нехитрый артефакт. Это была часть моей новой методики разведки, придуманной ещё в Томске.

К каждому этому кусочку коры я прикрепил магические конструкты. Во-первых, Око — этакий глаз из эдры на тонкой ножке. А вдобавок — что-то вроде тончайшей энергетической паутины, разворачивающейся метров на пятнадцать во все стороны. Получилось что-то вроде камеры наружного наблюдения, сопряжённой с сенсором движения. По задумке, если кто-то крупный, размером с человека, попадёт в эту сеть — маяк среагирует, и я это почувствую.

Дорога к Гремучей пади, в которой бастующие добытчики эмберита ждали Стрельцова на переговоры, была одна — достаточно широкая просека, вмещающая две параллельные колеи, чтобы могли разминуться повозки, движущиеся туда и обратно. Просека, будто ручей, петляла по длинному распадку, зажатому между поросшими лесом скалистыми холмами. При этом сама падь тоже представляла собой низину — огромный, разлапистый, как клякса, овраг с кучей слепых отростков.

— В мешок лезем, да ещё и через узкую горловину, — продолжал ворчать Кабанов, время от времени вглядываясь куда-то через бинокль. Хотя что он там хотел рассмотреть — не совсем понятно.

По обе стороны от дороги сплошной стеной стоял кедрач, перемежаемый с жуткими кучами бурелома выше человеческого роста. Сверху всё это великолепие ещё и основательно присыпало слоем снега. Неудивительно, что дорогу пришлось проложить именно по ложбине — на склонах места были совершенно непролазные, хоть зимой, хоть летом.

И именно поэтому я и оставлял маяки вдоль дороги — если нам и грозит засада, то где-нибудь здесь, в узком месте, откуда деваться будет некуда. И, скорее всего, перехватить нас попытаются на обратном пути.

Разведчики Стрельцова все предыдущие дни следили за подходами к Гремучей пади. В том числе и тот отряд, с которым мы поцапались вчера в кабаке. Если бы в эти места в последние дни стягивались бандиты Кречета — это было бы заметно. Но, если верить разведчикам, в пади сейчас только горстка забастовщиков. Их, скорее всего, десятка два-три, не больше. Столько может одновременно разместиться в бараках, расположенных прямо в карьере.

Толстый слой рыхлого снега на дороге был почти не тронут, и это тоже указывало на то, что сюда давненько никто не совался. Как признался Стрельцов, добыча эмберита парализована уже третью неделю. Вот дорогу и перемело, хотя обычно её расчищали вручную почти до земли. Но ничего, тут-то и наш ковчег пригодился — с его помощью мы пробивали хоть какую-то колею.

За сохранность ковчега я действительно особо не переживал. Броня у «Чудотворца», конечно, не как у танка, но всё же дробь и пистолетные патроны ей нипочем, а чего-то мощнее здесь всё равно нет. На крайний случай, можно подключить силовое поле для дополнительной защиты.

Зато других поводов для беспокойства хватало.

Во-первых, конечно, ночное убийство заместителя коменданта настроения не добавляло. И самое главное — мотивы убийцы были вполне объяснимы и даже вызывали сочувствие. Честно говоря, будь я на месте этой Карагай — то действовал бы так же. Но Стрельцов, конечно, думал иначе. Он был настроен решительно, требовал устроить облаву на охотницу, а поймав — вздёрнуть на ближайшей сосне.

Оба оставшихся есаула были с ним солидарны. И в этом была горькая ирония, потому что из всех офицеров только Зимин как раз мог смягчить некоторые решения коменданта — он был мудрее и осмотрительнее остальных, хотя бы в силу возраста. И не такой упёртый и жестокий, как сам атаман. На самого Стрельцова здорово влиял Дар — Аспект Укрепления делает человека более волевым и стойким, но в то же время здорово притупляет эмоции. Хотя, конечно, списывать всё на Дар тоже неправильно. Это лишь один из факторов, влияющих на характер.

А вот я совсем не уверен был, как поступлю, когда выследим Карагай. Как минимум, мне бы хотелось поговорить с ней, убедить в том, что дальнейшее кровопролитие неразумно. В конце концов, увести с собой — Одарённая с такими талантами нам бы очень пригодилась.

Я попробовал расспросить об этой Дочери Ветра Дарину. Была версия, что это всё-таки какой-то мифический персонаж из местного фольклора. Но Дарина о такой не слышала. Так что мы сошлись на том, что речь идёт о конкретном человеке.

— Лет двенадцать назад мы жили неподалёку какое-то время, — вспоминала Дарина. — Зимовали на одной из дальних заимок, и возле Ин-Хазыра бывали. Не помнишь? Это как раз перед тем, как мы переехали в Абалаково.

— Что за Ин-Хазыр?

— Мать-берёза, священное дерево чулымцев. В улусе рядом с ним живут местные старейшины и шаманы.

— Что-то вроде их столицы?

— Скорее… культурный центр, если говорить вашим языком, — улыбнулась она. — Там проводят все важные ритуалы. Свадьбы справляют. Умершим помогают отправиться в мир духов. Для младенцев просят благословения богов. Так что туда съезжаются со всех улусов, даже самых дальних. И если бы шли разговоры о такой сильной Одарённой — я бы запомнила.

— Выходит, она пришла в эти края недавно?

— Может быть. Либо она совсем молода, и в те времена её Дар только начал проявляться.

— Что ж, это уже хоть какая-то зацепка.

Вторая причина задуматься — рассказ Родьки. Перед тем, как укладываться на ночлег, я разыскал его и расспросил — терпеть не могу, когда остаются какие-то недосказанности, они царапают и раздражают меня, как заусенцы на ногтях.

— Так что ты сказать-то хотел там, в «Медвежьем углу»?

— Да может, и пустяки это, князь. Просто…

— Да говори уже. Сам решу, пустяки или нет.

— На меня этот, здоровый, чего взъелся-то. Они уселись за стол неподалёку от моего. А я у стенки сидел, в тёмном углу. Наелся от пуза, меня и сморило в тепле-то. Закемарил — чуть под лавку не сполз. Эти меня и не заметили поначалу. А потом решили, что я их подслушиваю. И оттого десятник их рассвирепел.

— Угу. Вижу, крепко тебе досталось. Может, всё-таки подлечить?

— Да заживёт. Я это… Просто сказать хотел. Врал он, что набросился на меня из-за того, что я… Ну, в общем, то, что у меня Дар и клыки, он только потом увидел, когда я отмахиваться начал от него со страху. А бить начал именно из-за того, что я услышал.