— Это ты послушай, есаул! Я ведь тебя надвое разорвать могу. Ты даже не нефилим!

— И дальше что? — кряхтя, огрызнулся Тагиров. Силился вырваться, но я держал крепко, так что у него даже пару пуговиц на полушубке оторвались.

Сопровождавшие его казаки бросили следопыта, схватились за оружие, но тут же замерли после строгого окрика.

— А ну, стоять!

Я, не оглядываясь, через Око на затылке увидел выскочившего откуда-то из-за угла комендатуры Стрельцова. Атаман шагал размашисто, длинная подбитая мехом шинель с бобровым воротником развевалась за ним, как крылья.

— Ваше сиятельство, попрошу отпустить моего подчинённого, — ледяным голосом отчеканил он.

После изрядной паузы пальцы мои медленно разжались, и есаул, наконец, вырвался.

— Он сам напросился! — буркнул я и тут же сам себя одёрнул. Какой-то детский сад, ей-богу. Соберись, Богдан!

— У себя в отряде можешь командовать, князь, — отряхиваясь и поправляя одежду, проворчал Тагиров. — А в наши дела не лезь!

— А ты не дерзи!

— Но он прав, — вмешался Стрельцов. — Если у вас какие-то вопросы или претензии к моим подчинённым, ваше сиятельство — извольте обращаться ко мне, как к их командиру.

Я сделал глубокий вдох и даже на всякий случай сбросил боевой Аспект, чтобы рвущаяся изнутри дикая сила не будоражила эмоции.

— Я всего лишь хочу помочь. И мне показалось неразумным, что ваш подчинённый так обращается с ценным свидетелем.

— Свидетелем! — возмущённо повторил Тагиров. — Да эта хитрая морда, возможно, сообщник убийства. Какого рожна он вообще оказался в доме у Зимина?

— Есаул его сам пригласил переночевать, несколько часов назад, — ответил я.

— Эту пьянь? Да с какой стати?

— Я сам слышал их разговор. И не только я, ещё несколько человек может подтвердить.

Тагиров растерянно оглянулся на Стрельцова. Тот кивнул, задумчиво разглядывая Шестипалого.

— Да, это вполне могло быть. Ты тут недавно, многого не знаешь. А Гордей с Шестипалым много лет были знакомы, ещё с тех времён, когда тот не пил так по-чёрному. Эта, как ты говоришь, пьянь ему даже жизнь спасла однажды.

Стрельцов подошёл к следопыту вплотную, глядя на него сверху вниз. Тот сидел прямо на мостовой, опустив голову и покачиваясь взад-вперёд. С губ его срывалось какое-то невнятное бормотание. Я осторожно прощупал его через Аспект Морока.

Несмотря на заметный запах перегара, старик был не так уж и пьян — видно, успел немного проспаться. Но при этом был в полнейшем раздрае — эмоциональный фон, который я считывал с помощью Дара, был таким тяжёлым, надрывным, так что я с трудом удержался от того, чтобы не сбросить Аспект. Читать мысли и эмоции людей — вообще удовольствие сомнительное. Особенно в таких ситуациях.

— Улыс! — требовательным тоном позвал комендант, и следопыт поднял на него скривившееся, будто от боли, смуглое лицо.

— Это ты его убил?

Вопрос привёл Шестипалого в ужас. Он выпучил глаза, мелко затряс головой.

— Нет, нет! Я не убивай! Начальника добрый быть! Начальника друг Улысу!

— А кто убил? Ты видел?

Тут реакция последовала странная. Старик снова склонил голову, сотрясаясь в рыданиях. При этом эмоции, возникавшие в нём яркими вспышками, меня несколько удивили. Тут и яркое чувство вины, и страх, и печаль, и желание защитить… Я, пытаясь разобраться в этих хитросплетениях, невольно шагнул поближе, опустился на колено, рядом со следопытом.

Он вдруг вскинул на меня ошалелый взгляд и забормотал что-то на незнакомом языке, чертя в воздухе какой-то простой угловатый знак.

— Чур-чур! Голова не лезь!

Почуял моё воздействие? Ну, допустим. Но, что ещё удивительнее — его заклинания и пассы руками сработали — щуп из эдры, который я протянул к нему, чтобы считывать мысли, вдруг отпрянул, словно обжёгся.

Вот тебе на! А дедуля не так-то прост.

— И что у вас тут за фокусы? — скептически спросил Стрельцов.

— Долго объяснять. Но… похоже, что он знает убийцу.

Судя по тому, как испуганно блеснули глаза следопыта, я попал в цель. Это даже без чтения мыслей понятно.

— Это правда? — рявкнул Тагиров, хватая его за шкирку и приподнимая над землёй. — Говори! Кто это?

Есаул крепко тряхнул старика, но тот лишь ещё больше зажался, что-то жалобно бормоча на дикой смеси ломаного русского и какого-то местного диалекта.

Стрельцов тоже шагнул к нему еще ближе, схватил за плечо.

— Ну же, Улыс! Если знаешь — говори! Кто?

Им вдвоём, наконец, удалось снова заставить следопыта поднять голову. Лицо у того было мокрым от слёз, и в глазах читалась мольба.

— Кто⁈ — рявкнул комендант, и мне показалось, что он сейчас ударит. По крайней мере, аура Дара его опасно запульсировала.

— Смерть… — выдохнул старик дрожащим голосом. — Смерть неси… Смерть получай. Кровь за кровь.

— Что он несёт? — раздражённо процедил Тагиров. — Говори толком, старый дурень!

— Те, кто кровь проливай… Теперь долги отдавай… В Пачалге́дурное дело было, — сбивчиво ответил Улыс, и кадык на его морщинистой шее ходил ходуном вверх-вниз. — Теперь она пришла. Я ей говори — Гордей не такой. Он хороший. А она говори… Он там тоже был. Все кто был. Все отвечай.

Он снова обмяк, горько заплакав.

— Он там тоже был…

— Да о чём он? Кто пришла? Смерть? — недоумевал Тагиров. — И про Пачалгу что-то лепечет… Там же никого не осталось!

Стрельцов заметно помрачнел и даже беззвучно, одними губами, выругался себе под нос.

— Ладно, посади его пока в карцер, и караульного приставь, — распорядился он, наконец. — И не лютуй. Одёжу тёплую оставь, еды. Утром допросим его уже по всей форме, со свежей головой.

— Так точно!

Сам атаман, наконец, застегнул шинель и взглянул на меня откровенно неприязненным взглядом.

— А вам, ваше сиятельство, посоветовал бы впредь не вмешиваться в работу моих людей. И вообще не лезть на рожон.

— Повторюсь — я просто хотел помочь. И меня несколько… возмутила дерзость вашего есаула.

Стрельцов вздохнул и, окинув взглядом опустевшую улицу, предложил мне немного пройтись.

— Я понимаю, вы человек молодой, неопытный, — негромко, перейдя на этакий доверительный тон, произнёс он на ходу. — И к тому же городской. Так что привыкли к тому, что все вокруг на цыпочках ходят, едва узнав про ваш титул и про Дар…

— Ничего подобного. Я байстрюк, и выбился с самых низов. Хоть и быстро. Но для этого мне пришлось доказывать, что я чего-то стою. В том числе порой действовать силой.

— Что ж, похвально. Но вы поймите, здесь всё по-другом. Не так, как на большой земле. Народец здесь грубый, диковатый. Хоть и по-своему справедливый. И чтобы завоевать здесь авторитет, одного Дара недостаточно. В конце концов, его не нужно переоценивать. Мы Одарённые, но не бессмертные.

— Про вас, между тем, ходит молва, что вы человек суровый, и силу применять не стесняетесь.

— Мне приходится. Слабину давать категорически нельзя, так что порой нужно действовать жёстко. Но, в конце концов, я не ради себя, а ради Империи. Каждый такой острог — это будто коготь, который мы запустили в тело Сайберии. А когти должны быть острыми и твёрдыми, иначе добыча сорвётся.

Я усмехнулся, снова подивившись многогранному внутреннему миру коменданта. С виду — сухарь сухарём, а копни чуть глубже — прямо поэтичный идеалист. В письмах губернатору — тоже сплошь про верность долгу и отечеству. Интересно, это он всё всерьёз или так, выслуживается? Впрочем, передо мной-то ему зачем рисоваться…

— Ну, а что насчёт Зимина? Вам уже известны обстоятельства его гибели?

— Да, я был там. Зарезан. Жестоко. На пороге собственного дома. Следов никаких.

— А могу я взглянуть? Я ведь из Священной Дружины. Мы часто расследуем убийства, совершённые разными тварями. Я хорошо умею искать улики. Даже те, что не видны обычному глазу. Я надеюсь, тело не перемещали?

— Вы шутите? Что же мы, оставим Гордея валяться на снегу в луже собственной крови? Конечно, его уже унесли.