— Но всё равно идут на это? — удивилась Лебедева. — Но ради чего?

— Ну, белоручки сюда, в Сайберию, не суются, — хмыкнул, поправляя усы, Зимин. — Да, риск большой. Зато тут можно сорвать куш, вернуться на большую землю и там уже, как сыр в масле кататься.

— Да-да, навидался я за свою жизнь таких вот катальщиков, — проворчал Кабанов. — До ближайшего кабака дорвутся, а там — гуляй, рванина. За пару недель проматывают всё, что заработали. Кто-то по пьяному делу и в драку ввязывается. А там уж — или нож под рёбра получит, или сам кому голову проломит. И возвращается на восток уже в кандалах.

— Таким туда и дорога, — без всяких сантиментов отрезал Зимин. — Ума нет — считай, калека.

Наша компания шла кучно, занимая почти весь проход между зданиями. Поэтому, если кто-то из местных попадался по дороге, то ему приходилось потесниться. Я заметил, что взгляды, которым нас провожали, были самыми разными. В большинстве — заинтересованные, но это понятно, новые лица в остроге наверняка редкость. Но кто-то смотрел затравленно, кто-то — с тревогой, кто-то — со скрытой надеждой.

В целом атмосфера в крепости была какая-то неуютная, почти гнетущая. Может, конечно, прав Полиньяк — просто сами здания здесь настраивают на довольно мрачный лад. Но всё же — ни одной улыбки на лицах прохожих я не заметил за всё время. А вот наоборот, косых взглядов, недовольного ворчания, а то и откровенных ссор и стычек — хоть отбавляй.

Мы завернули за угол, и на крыльце отдельно стоящего бревенчатого дома со светящимися окнами наткнулись на настоящую потасовку. Кажется, кого-то буквально вышвырнули на улицу. Бедолага, пролетев пару метров, покатился по снегу, потеряв шапку с пришитой к ней дюжиной беличьих хвостов. Но на удивление быстро очухался и пополз на четвереньках обратно. Взъерошенная голова его была словно присыпана пеплом — волосы были седыми не полностью, а будто бы пятном, начинавшимся где-то на макушке.

— Ай-яй, зачем дерёсся? — укоризненно прогнусавил он, подбирая шапку. — Улыс мало-мало пей, Улыс камень давай, шкуры давай, долги отдавай…

— Ага, ищи дурака! — буркнул мужик, который его, собственно, и вышвырнул — бородатый здоровяк с таким круглым выпирающим пузом, что стеганая фуфайка на нём, кажется, не сходилась в принципе. За его спиной из-за приоткрытой двери доносился характерный гомон. Я разглядел в полутьме потемневшую от времени вывеску с надписью «Медвежий угол».

Вот, значит, какой он — единственный, а потому и самый популярный местный кабак.

— Сказал же, чтобы духу твоего здесь больше не было, Шестипалый!

— Улыс всегда долги отдавай… — повторил старик с неожиданной гордостью, натягивая шапку, но так и не вставая с колен.

Одет он был в какую-то невероятно потрёпанную и замызганную шубейку, кажется, сшитую сплошь из лоскутов разного меха. Была она настолько бесформенной, что, сидя на земле, он становился похож на кучу мусора, из которой торчало тёмное сморщенное, как печёное яблоко, лицо с глазами-щёлками и жидкими длинными усами, свисающими ниже подбородка. Нос у него был примечательный — раздутый, как картофелина, и такой красный, будто его специально свеклой натёрли. Кажется, ещё немного — и светиться изнутри начнёт, как лампочка.

Но при всей неказистости этого мужичонки я сразу разглядел в нём Дар. Сыроватый, с плохо оформившимися внутренними энергетическими структурами. Но довольно сильный и непонятного для меня Аспекта. Аура его была похожа на фонтан, струящийся сверху вниз и уходящий в землю.

— Да ты за прошлый раз теперь в жизнь не рассчитаешься! Чуть не сжёг меня, антихрист!

Заметив нашу группу, трактирщик подобрался, изменился в лице.

— Вечер добрый, Гордей Гордеич! — поклонился он Зимину. — Вы, никак, к нам ещё гостей томских ведёте? Знал бы — сказал бы Глашке хоть полы подмести.

— Что значит «ещё»? — сварливо поинтересовался есаул. — Ты кого-то уже привечаешь?

— Молодой князь тут с сотоварищами разместились. Да ещё несколько человек, из тех, что с обозом пришли.

— Пущай отдыхают. А ты проследи, чтоб никто из наших на них не рыпнулся. Головой отвечаешь!

— Конечно, конечно, Гордей Гордеич! — трактирщик поклонился и скрылся за дверью, напоследок зло зыркнув в сторону старого бродяги, который всё ещё ошивался возле крыльца.

— И ты тоже держись от гостей подальше, Шестипалый, — сурово буркнул тому Зимин. — Ты вообще откуда вылез-то? Давненько тебя не видать было.

— Улыс тайга ходи, добычу приноси. Долги отдавай.

— Ну-ну. Дело хорошее. Если только опять в запой не уйдешь.

— Улыс сегодня совсем мала-мала пить, — возмутился бродяга, но его заплетающийся язык выдавал его с потрохами. — А Ван Ваныч ругайся, по носу бей. Обидно, ай-яй!

— Ладно, не жалобись, — отмахнулся от него Зимин. — Спать уже иди, неча по острогу шататься. В казармы не суйся, там сегодня гостей много. К Акулине моей лучше зайди, она тебе на печке место выделит. Погреешь косточки.

— Ай-яй, спасибо! Начальника лицо хмурый, колючий, а сердце добрый!

— Топай уже отсюда, от греха! — прикрикнул на него есаул, и Улыс, как-то странно, будто на ходулях, вразвалочку устремился по улице, что-то пьяно напевая себе под нос.

— Эх… Более талантливого изыскателя и следопыта в жизни не встречал, — проводив его взглядом, немного сконфуженно, будто извиняясь, сказал Зимин. — Эмберит за версту чует, и зверя любого выследить может. Но это когда трезвый. Как до бутылки доберётся — так всё, амба. Как обезьяна с динамитной шашкой.

— А почему шестипалый-то? — спросил Полиньяк. — У него лишние пальцы?

— Ага, лишние! — фыркнул Зимин. — У него их всего шесть и осталось, по три штуки на каждую руку. А на ногах и вовсе ни одного.

— Ой-ёй! Как же он так? Зверь какой напал? Или тоже… из-за эмберита?

— Да кто ж его знает. Спрашивать его бесполезно — он каждый раз новые небылицы про это плетёт. Но, как я подозреваю — просто заснул по пьяни на улице, вот и отморозил всё к едрене фене.

— А он тоже из местных? Чулымец?

— Нет. Из какого-то дальнего племени, никто толком и не знает, откуда. Но в наших краях давно. Я здесь двадцать лет служу, и когда только приехал, его здесь уже каждая собака знала. Правда, он, как в тайгу уходит, может пропадать надолго. Думаешь, ну на этот раз всё, сгинул старый Улыс. А потом он вдруг объявляется, как ни в чём не бывало.

Зимин обернулся вслед Шестипалому и задумчиво добавил:

— Надо, кстати, потолковать с ним. Где шастал, чего видел. Может, чего знает и про Кречета…

— Хорошая мысль! — оживился Путилин.

— Да нет, вы-то идите, отдыхайте. Я сам. У меня к этому старому пройдохе свой подход. Чужие его только спугнут.

— Уверены?

— Конечно. А баня — вон она, в конце улицы, не ошибётесь. Дом с колоннами. Там вас Прохор уже ждёт. Всё покажет, расскажет. Ну, а если захотите — можете для начала в «Медвежий угол» заглянуть.

— И как заведение? Рекомендуете? — усмехнулся Путилин.

— Это уж сами решайте, — хохотнул в ответ Зимин. — Ну, а если что не понравится — не обессудьте. До ближайшего соседнего кабака — вёрст триста с гаком во-он в ту сторону.

* * *

От похода в «Медвежий угол» мы всё же воздержались. А вот гостевая баня нас впечатлила и даже удивила. Выстроена она была явно с закосом на римские термы. Само здание — каменное, даже с четырьмя колоннами на входе. Внутри — здоровенный главный зал с прохладным бассейном в центральной части, обложенным камнем. В дальнем конце зала — жаркий камин, рядом — кресла для отдыха и стол человек на двадцать, явно повидавший немало шумных празднеств.

Слева от зала располагались парные — большая и несколько маленьких, а также две деревянные бочки-купели, одна с прохладной водой, а вторая — с принесённым с улицы снегом. Справа — несколько комнат для отдыха. Большинство — просто с диванами, а в одной, самой большой, обнаружился бильярдный стол и ещё один, поменьше, но тоже под зелёным сукном. Здесь, видно, резались в карты.