— Он прав, Александр, — её голос прозвучал легким шепотом.
Император посмотрел на мать, потом перевел взгляд на меня.
— Спасибо, Григорий.
Он взял конверт и, даже не взглянув, убрал его в ящик стола.
Молчание затягивалось. Они думали. Взвешивали риски на своих невидимых весах. Решали, как поступить с этой правдой, способной разрушить устои трона. И, разумеется, решали, что делать со мной — гонцом, принесшим столь дурную весть.
Александр гипнотизировал взглядом ящик стола: казалось, он запер там не отчет с цифрами, а бомбу с часовым механизмом или отрубленную голову личного врага. Вдовствующая императрица была мраморным изваянием.
Покровы были сорваны. Под парчой и позолотой обнаружилась гниль, проевшая несущие конструкции государства до основания. Оба Романовых прекрасно понимали, что начни рубить этот узел — полетят головы людей, десятилетиями считавшихся опорой трона.
Наконец Император шумно выдохнул, стряхивая оцепенение.
— Мастер, — произнес он, глядя куда-то в сторону камина. — Вы решились на то, перед чем спасовали мои министры. Вы озвучили правду.
Он резко встал и зашагал по ковру, заложив руки за спину.
— Труд будет оплачен. Щедро. Казначейство получит соответствующее распоряжение.
Я склонил голову, опершись на трость. Александр замер напротив меня.
— Однако золото — плата наемнику. Вы же проявили себя верным слугой Отечества. И этот кабинет — не единственное поле вашей битвы. Роль вашей машины на Монетном дворе огромна. Фальшивомонетчиков мы побеждаем, ассигнации защищены надежнее крепости. Вы сберегли казне миллионы еще до того, как открыли эту проклятую папку.
Взгляд монарха стал жестким. Остается только поражаться умению этого человека держать себя в руках. Только что он был подавленным и теперь — совсем иной.
— Я подпишу указ о потомственном дворянстве.
Сердце ускорилось. Дворянство. Билет в высшую лигу, к которому я шел через всю эту грязь.
— Двор будет роптать, знаю, — голос Александра окреп, набирая императорскую мощь. — Старые роды зашипят, как змеи. Пускай. Я — Император. Возвышать достойных — моя прерогатива. Я дам вам личную защиту и статус.
Он почти убедил себя. Я видел это.
— Александр, — в мягком голосе Марии Федоровны послышалось неудовольствие. — Мы уже обсуждали это. Остынь.
Покинув свое кресло, она неслышно подошла к сыну.
— В тебе говорит монарх, а политик сейчас должен быть хитрее. Григорий заслужил титул, бесспорно. Однако подумай о последствиях немедленного возвышения. Формальный повод? Машина, что не должна быть на слуху? Или тайная ревизия? Объявить об этом невозможно — государственная тайна. Стоит намекнуть, что он разоблачил казнокрадов, и мы собственноручно убьем его. Те, кого он вывел на чистую воду, найдут способ отомстить. И дворянская грамота их не остановит.
Она развернулась ко мне, буравя проницательным взглядом.
— Мастер, вы ведь умный человек. Пока вы мещанин — вы под нашей личной опекой. Слуга короны, неприкосновенный, как придворный шут или лекарь. Обидеть вас — значит плюнуть в нас. Получив дворянство, вы станете равным. Формально, разумеется. И тогда любой оскорбленный казнокрад наймет бретера и вызовет вас к барьеру. Как у вас со стрельбой?
Я промолчал. Со стрельбой у меня было неплохо — для двадцать первого века. Но против натасканного убийцы с кремневым пистолетом шансов ноль. Логика вдовствующей императрицы была понятна.
— Титул сейчас станет для вас бременем, — добила она. — Вас просто затравят.
Александр нахмурился, желваки на его скулах заходили ходуном. Аргументы матери он, видимо, не в первый раз слышал.
— И что? Оставить его ни с чем?
— Вовсе нет. Предлагаю выждать.
Мария Федоровна чуть улыбнулась мне.
— Пусть мастер сначала создаст шедевр, который даст нам право на награду. Пусть весь Петербург ахнет от восторга. Пусть его имя гремит как имя великого художника. И вот тогда дворянство станет наградой за искусство. Это понятно обществу. Это безопасно.
Досада кольнула где-то под ребрами. Снова «подождите». Снова «завтра».
— Вы правы, Ваше Величество, — произнес я вслух, сохраняя невозмутимость. — Я готов ждать.
— Вот и славно.
Александр устало потер переносицу.
— Хорошо. Пусть будет по-вашему. Тем не менее, отпускать вас с простой денежной наградой я не намерен. Если ваше заключение подтвердится…
Он изучающее посмотрел на меня.
— Орден? Любой орден дает право на личное дворянство, а мы решили с этим повременить. Медаль? Слишком мелко для такой услуги.
Император выжидающе замолчал.
— Подумайте, мастер. Чего вы хотите? Какую милость я могу оказать, не нарушая нашего осторожного плана?
Высокие двери кабинета распахнулись, прервав его речь. Лакей, согнувшись в поклоне, отступил в сторону. На пороге возникла Елизавета Алексеевна.
Супруга Александра в своем светлом платье казалась почти призрачной. Бледная, хрупкая, напоминающая фарфоровую статуэтку — ее не зря звали «белым ангелом». В ней сквозила какая-то прозрачная, нездешняя печаль, так диссонирующая с грязью, которую мы только что обсуждали.
Увидев наше совещание, она смутилась.
— Простите… Я не знала, что у вас совет.
— Все в порядке, Лиза, — Александр шагнул к ней, лицо его мгновенно разгладилось, сбросив маску озабоченности. — Мы уже заканчиваем.
Императрица перевела взгляд на меня. В глазах мелькнула искра узнавания.
— Мастер Саламандра? — тихо, почти шепотом произнесла она. — Я помню ваш складень. «Небесный Иерусалим». Свет, который вы зажгли в церкви… Это было настоящее чудо. Я часто молюсь перед ним. Спасибо вам.
Я склонился в глубоком поклоне. Похвала от женщины, которую при дворе почитали чуть ли не святой, была бесценной. Держась обычно в тени властной свекрови, она редко подавала голос, но для Александра ее слово имело особое значение.
— Рад служить, Ваше Величество.
Александр ухватился за момент, чтобы завершить аудиенцию.
— Обдумайте мое предложение, Григорий, — бросил он быстро. — И дайте ответ. Позже. Через адъютанта.
Аудиенция была окончена, однако Мария Федоровна явно имела свои планы.
— Мастер, — окликнула она, когда я собрался откланяться. — Раз уж вы здесь… Уделите мне минуту?
Она кивнула на боковой проход.
— Хочу показать вам… свои безделушки. И поговорить.
Намек был прозрачным. Разговор наедине.
— Почту за честь, Государыня.
Я вышел вслед за ней, попрощавшись с императорской четой.
Мы прошли небольшой коридор и оказались у высоких дверей. Они распахнулись показываяв просторную, залитую светом мастерскую, где ноздри щекотал родной запах машинного масла.
В центре, властно оккупировав пространство, громоздился токарный станок. Никаких игрушек для скучающих аристократок — передо мной стоял серьезный, хищный механизм работы Нартова, сверкающий бронзой и благородным красным деревом. Следы эксплуатации были налицо: станина припорошена свежей стружкой, на столешнице темнели масляные пятна. Вокруг в творческом хаосе лежали резцы, шлифовальные круги, необработанные куски яшмы, агата и молочного стекла.
Императрица направилась к верстаку. Шорох тяжелого шелка здесь звучал диссонансом. Взяв в руки небольшую шкатулку из карельской березы, она сделала это уверенно, по-хозяйски — так хватают любимый инструмент, а не веер на балу.
— При дворе, полагаю, уже сложили шутейки о моем увлечении, — произнесла она, не оборачиваясь. — Фрейлины шепчутся, что стоять у станка, глотать пыль и портить пальцы кислотой — дело не царское. Им милее пяльцы да акварель.
Палец Марии Федоровны ласково скользнул по станине.
— Здесь я нахожу покой, Григорий. Когда резец вгрызается в камень, когда из бесформенного булыжника медленно проступает профиль… мысли проясняются. Хаос отступает за порог. Весь мир оказывается на кончике резца.
Глядя на нее, я невольно вспомнил музейные каталоги будущего. Мария Федоровна «баловалась» ремеслом от скуки. При этом передо мной стоял настоящий мастер-токарь. В Эрмитаже двадцать первого века ее работы — настольные украшения из янтаря, изящные костяные чернильницы — выставлялись как образцы высокой точности. Она училась у лучших механиков Европы, сама чертила эскизы, а ее камея с Екатериной II на яшме считалась эталоном глиптики. Эта женщина, родись она в семье ювелира, а не герцога, стала бы великим мастером. Но золотая клетка этикета душила этот талант, выпуская его в такие вот редкие часы уединения.
