Плотная, дорогая гербовая бумага легла в ладонь. Началось. Механизм запущен.

Сургуч поддался с хрустом. Внутри — единственный лист. Текст, выведенный безупречным почерком канцеляриста, напоминал печатный шрифт.

«Его Императорское Величество желает видеть мастера Саламандру завтра, в полдень, в Гатчинском дворце. По вопросу, переданному через адъютанта».

Коротко и сухо.

Однако ниже, под официальным протоколом, обнаружилась приписка. Другая рука. Летящий почерк, изящные завитки.

«Вдовствующая императрица Мария Федоровна также выражает надежду на беседу касательно ее скромных умений ювелира».

Одно письмо от двух людей? Не припомню такую практику. Письмо легло на стол рядом с чертежами.

Двойной вызов. Сын и мать.

Гатчина. Любимая резиденция Павла, превращенная Марией Федоровной в свой личный бастион, замаскированный под райский сад.

Ситуация прояснилась: намечался перекрестный допрос. «Семейный совет» Романовых. Меня брали в клещи два самых влиятельных человека России. Александр жаждал правды о казнокрадстве и «черной дыре» в бюджете. А вот что нужно Марии Федоровне? Нет никаких догадок.

Предстоял экзамен высшей категории сложности. Права на ошибку и пересдачу история мне не предоставит.

Я поднял взгляд на замершего в ожидании Луку.

— Передай посыльному: я буду в срок. Распорядись готовить парадную карету. Завтра мы едем в Гатчину.

Он поклонился и бесшумно исчез.

Завтра в полдень момент истины, решится судьба доклада. Мне предстояло убедить Царя запустить маховик репрессий, доказав, что колонки цифр в моем отчете — не бред сумасшедшего, а диагноз системе.

И параллельно — очаровать Императрицу.

— Ну что, Ваше Величество, — прошептал я в пустоту. — Вы жаждали правды? Боюсь, она встанет вам поперек горла.

Подойдя к темному окну, я вгляделся в ночь. Усадьба погрузилась в сон, лишь на сторожевых вышках ровно горели огни.

— Спокойной ночи, Толя, — прошептал я своему отражению в темном стекле. — Выспись. Ох и тяжко будет завтра…

Глава 19

Рассвет так и не наступил — небо просто сменило черноту на грязную серость, напоминающую застиранную шинель. Зарядивший с ночи дождь раздражал. Карету шатало.

Внутри нее, вгрызаясь пальцами в трость, я пытался сохранить равновесие. Другая рука инстинктивно прижимала отворот сюртука: там, во внутреннем кармане, грелся плотный пакет. Впрочем, мне он казался куском льда. Или, вернее, брикетом взрывчатки с тлеющим фитилем.

Граф Толстой компанию мне составить отказался. «В Гатчину ни ногой, — буркнул он на прощание, кутаясь в бурку и с тоской глядя на размокший плац. — У меня тут своих забот полон рот. Пока из этих лапотников подобие солдат не вылеплю, с места не сдвинусь». Спорить я не стал. Графу было спокойнее с понятными, осязаемыми мушкетами, мне же предстояло жонглировать материями более тонкими и взрывоопасными.

Гатчинский дворец выплыл из тумана внезапно, нависая над парком тяжелой каменной громадой. Встретили меня без лишней помпы, зато с подчеркнутой строгостью, и, миновав коридоры, лакеи распахнули передо мной двери личного кабинета Императора.

Александр Павлович стоял у окна, заложив руки за спину. Чуть поодаль, утопая в кресле, расположилась Мария Федоровна. Пяльцы в ее руках застыли, игла так и не пронзила ткань. Воздух в комнате казался наэлектризованным, как перед хорошей грозой. Меньше всего это напоминало семейные посиделки — скорее, военный совет перед генеральным сражением.

— Мастер Саламандра, — Император медленно обернулся, будто каждое движение давалось ему с трудом. Лицо его осунулось, под глазами залегли тени. — Мы ждали вас.

Доставать бумаги я не спешил. Контакт глазами сейчас был важнее.

Отбросив лишние предисловия, я сразу выложил на стол козыри. Факты сыпались градом: ртуть, испаряющаяся по документам пудами; золото, в процессе плавки чудесным образом мутирующее в медь; изумруды, списанные в утиль как «технологический бой», но сейчас, вероятно, украшающие чьи-то глубокие декольте. На изложение схемы ушло минут пять. Никакой лирики, просто уродливая механика хищения. Картина вырисовывалась жуткая: здесь работала промышленная машина по перекачке казны в частные карманы, уверенная в своей неуязвимости.

Когда мой голос стих, слышно было только то, как дождевые капли выбивают дробь по оконному стеклу. Александр переглянулся с матерью. Ожидаемого гнева я не увидел; В их взглядах читалось изумление и какой-то страх перед масштабом вскрывшегося нарыва.

Император подошел к столу, опираясь на столешницу кончиками пальцев.

— Вы уверены? — прошептал он. — В каждой цифре?

— Головой ручаюсь, Ваше Величество. Химия — наука точная, её лестью не купишь и связями не запугаешь.

Вот теперь пришло время бумаг. Я извлек конверт.

— Здесь подробное заключение. И фамилии.

Пакет лег на сукно стола. Александр посмотрел на него с опаской, словно на ядовитую гадюку, готовую к броску.

— Фамилии… — эхом отозвался он. — Вы упомянули Кусовникова. Статского советника.

— Его подпись стоит на всех актах списания, — кивнул я. — Он — замок на этой двери.

Я перехватил трость поудобнее. Сейчас предстояло озвучить то, что не давало мне спать последние три ночи, и превращало мой доклад из технической экспертизы в смертный приговор. Слова застряли в горле комом. Переступить эту черту — значит объявить войну всей прогнившей системе, а не конкретному вору. Задеть интересы людей, чьи гербы украшают фронтоны столичных особняков. Отступать было поздно: мосты я сжег еще в тот момент, когда сел в карету.

— Однако есть одна деталь, Ваше Величество, — произнес я, удерживая взгляд монарха. — Кусовников — чиновник. Исполнитель. Шестеренка в огромном механизме. Схема, которую я вскрыл, слишком масштабна для одного человека, даже в чине статского советника. Да, он подписывает бумаги. Но откуда у него такая уверенность? Кто прикрывает его спину, когда ревизоры начинают задавать неудобные вопросы? Кто гасит скандалы в Сенате еще до того, как они разгорятся?

Я вздохнул.

— У него обязан быть покровитель. Ключник, открывающий двери министерств и вовремя закрывающий глаза нужным людям. Без «высокого пригляда», без железной поддержки на самом верху такая конструкция развалилась бы за полгода под тяжестью собственной наглости. Её бы сожрали конкуренты или раздавили завистники. А она работает. Причем, не первый год.

Александр медленно сел в кресло. Лицо скрылось в ладонях, и я заметил, как побелели костяшки его пальцев. В эту секунду передо мной исчез величественный самодержец. Появился растерянный человек, у которого внезапно выбили почву из-под ног.

— Выше… — сдавленно донеслось сквозь пальцы. — Куда уж выше, мастер? Вы хоть понимаете, на что намекаете? Хотите сказать, меня предают ближайшие советники? Те, с кем я пью чай по утрам? Те, чьи отцы служили моей бабке, отцу? Министры? Сенаторы? Друзья?

Он вскинул голову. В глазах была боль, эдакая растерянность человека, вдруг осознавшего, что он стоит на льдине, а вокруг — черная ледяная вода.

— Имен я не знаю, Ваше Величество, — ответил я чуть тише. — Я ювелир, а не следователь Тайной экспедиции. Мой инструмент — логика и факты. И они вопиют о том, что тень падает с самой вершины. С тех пиков, куда моему взгляду доступ закрыт.

Тишина снова повисла в кабинете. Тяжелое дыхание Императора перекрывало шум дождя.

Мария Федоровна, хранившая молчание и казавшаяся сторонним наблюдателем, наконец отложила вышивание. Пяльцы легли на столик. Лицо вдовствующей императрицы оставалось непроницаемым. Она была старше, жестче и циничнее своего сына. Пережив эпоху дворцовых переворотов, она прекрасно знала истинную цену придворной верности.