Щелкнул замок шкатулки. Императрица протянула мне камею: профиль Александра на молочно-белом, полупрозрачном ониксе. Камень сложный, капризный, склонный к сколам.
— Что скажете, мастер? Только честно. Лестью я захлебываюсь в тронном зале, здесь мне нужно мнение мастера, человека, видящего камень, а не корону.
Камея легла в мою ладонь. Я поднес его к свету, вооружившись своей асферической лупой. Работа впечатляла. Тонкая, старательная, пропитанная любовью к модели. Однако глаз профессионала подмечает и технический брак.
— Замысел великолепен, Ваше Величество, — начал я, взвешивая каждое слово. — Пропорции соблюдены безупречно, характер схвачен. Однако взгляните сюда, на локон… — я указал на дефект. — Маленький скол. И линия профиля дрожит, словно рука на долю секунды потеряла уверенность.
Я поднял взгляд.
— Вы давили слишком сильно. К тому же режущая кромка инструмента завалена. Резец не режет породу, а рвет её. Для столь деликатной операции нужна иная заточка, другой угол. Да и камень нужно гладить, а не скрести.
Повисла пауза. Критиковать работу императрицы — хождение по тонкому льду, даже если она сама просила о правде.
Но вместо гнева лицо Марии Федоровны озарила искренняя, широкая улыбка.
— Наконец-то! — выдохнула она. — Хоть кто-то не побоялся сказать правду! Мои придворные «учителя» закатывают глаза от восторга, а я ведь чувствую — выходит грубо. Чувствую, как камень сопротивляется.
Она откинула кружевные манжеты.
— Покажите, — потребовала она. — Как править резец? Как выставить угол? Почему инструмент у меня скрежещет?
Следующие полчаса титулы перестали существовать, были два мастера и капризный металл. Капнув масла на оселок, я перехватил инструмент.
— Взгляните, Ваше Величество. Резец работает не как нож, скорее как плуг. Тупой лемех не пашет землю, он её рвет, выворачивая безобразные комья. Здесь та же история.
Металл с шипением заскользил по камню, выравнивая кромку.
— Угол держим острым, но не слишком. Камень — материал жестокий, он мгновенно выкрошит слишком тонкое лезвие. Представьте, что снимаете стружку с масла, только что вынутого из ледника. Задача — не резать, а давить и сдвигать слой.
Вставив резец в суппорт, я выставил его строго по центру заготовки.
— Теперь — скорость. Вы осторожничали с оборотами. Камень успевал остыть и «прихватить» сталь. Ему нужно тепло, трение. Заготовка должна лететь, тогда резец заскользит по ней.
Станок загудел набирая обороты. Я коснулся камня. Брызнули искры, пошла белая пыль, а звук стал чистым и звенящим, без надрывного скрежета.
— Чувствуете? — я передал ей рукоятку подачи. — Давить не нужно. Пусть инструмент сам ищет путь. Ваша рука — направляющая. Как в вальсе: партнер должен сам хотеть идти за вами.
Она жадно впитывала науку, схватывая нюансы на лету. Художник, загнанный в рамки протокола, наконец вырвался на свободу. Глядя на ее сильные руки, с короткими ногтями, — я понимал, что глиптика потеряла гения, зато Империя приобрела настоящую хозяйку.
— Вы удивительный педагог, Григорий, — произнесла она, вытирая ладони кружевным платком, безнадежно испорченным маслом и графитом. — Объясняете сложное просто. Без академической зауми, без надувания щек и терминологии, которой так любят прикрываться бездарности. Вы зрите в корень. И умеете этот корень показать другим.
Опустившись в кресло, Мария Федоровна смерила меня долгим, изучающим взглядом. Кажется, именно сейчас она скажет то, для чего, собственно, и затевалась эта беседа.
— Наш урок… навел меня на одну мысль.
Пауза затянулась — императрица явно взвешивала риски принятого решения.
— У меня подрастают сыновья. Николай и Михаил. Пока дети, но завтра — великие князья. Их пичкают французским, муштруют на плацу, учат танцевать менуэт и зубрить историю. Однако они понятия не имеют, на чем стоит этот мир. Как работает паровая машина, почему плавится руда, что заставляет ядро лететь в цель, а мост — не падать под тяжестью карет. Они живут в эфемерном мире слов, совершенно не зная мира вещей.
Я насторожился. Вступление звучало опасно.
— Николай… он инстинктивно тянется к инженерии. Рисует крепости, разбирает игрушки. Но кто его учит? Теоретики. Книжные черви, которые молотка в руках не держали и пороха не нюхали.
Она подалась вперед.
— Я хочу, чтобы вы стали их наставником. Неофициально, без огласки. Частные уроки здесь, в Гатчине, вдали от сплетен и завистливых глаз. Механика, физика и химия. Покажите им изнанку мироздания. Не лакированную картинку, что рисуют придворные льстецы, а настоящую. Мир точных расчетов. Научите их думать руками. Научите видеть суть вещей так же ясно, как вы видите его в камне.
Холодок пробежал по позвоночнику, и дело было не в сквозняке. Стать наставником великих князей?
Николай Павлович. Сейчас — тринадцатилетний мальчишка, третий сын, запасной вариант, которому трон не светит даже в теории. Но история — дама с черным юмором. Александр уйдет бездетным, Константин предпочтет польскую любовь короне, и этот мальчик станет Николаем I. Тем, кого либералы прозовут Палкиным, а технари — «инженером на троне». Человеком, проложившим первую железную дорогу, проектировщиком кронштадтских фортов. Сухой, педантичный, жесткий, но — абсолютный технократ.
И Михаил. Младший. Будущий генерал-фельдцейхмейстер, бог артиллерии. Тот, кто превратит русские пушки в лучшие в Европе.
Оба они — люди техники, войны и строительства. И сейчас Мария Федоровна, сама того не ведая, предлагала мне заложить фундамент этого будущего. Предлагала выточить их умы так же, как она точила этот камень.
Дух захватывало от перспектив. Это был доступ во дворец — в семью. В святая святых. Шанс влиять на тех, кто будет править половиной мира. Возможность вложить в голову будущего императора идеи, способные изменить вектор истории. Или, как минимум, научить его отличать качественную сталь от дешевого чугуна, что тоже немало.
— Но, Ваше Величество… — голос предательски дрогнул. — Я мещанин. Протокол, этикет…
— Григорий, — небрежно отмахнулась она, словно смахивая пыль со стола. — Это мои дети. И мое личное дело. Я назначаю учителей. Вы будете приезжать в Гатчину или Павловск под моим личным покровительством.
Взгляд ее стал жестким.
— Статус наставника великих князей — это доспех, который не пробьет ни один чиновник. Кто посмеет тронуть человека, пьющего чай с моими сыновьями? Кто рискнет косо посмотреть на того, кому я доверила самое дорогое — умы моих детей?
Глава 20
Весна 1809 г.
Париж, усадьба Мальмезон.
Май в Мальмезоне выдался прохладным. Тусклое солнце, с трудом пробившееся сквозь плотный туман, высветило розарий — главную страсть и гордость Императрицы.
Скрывая лицо под широкими полями соломенной шляпы от взглядов челяди, Жозефина шла по аллее. Кашемировая накидка, наброшенная поверх простого муслина, плохо справлялась с ознобом. У куста редкой дамасской розы шаг ее сбился. Зеленые, сжатые в кулак бутоны напоминали дефектные отливки, будто лишенные жизни. Она коснулась одного из них пальцем в лайковой перчатке, проверяя на прочность, как ювелир, оценивающий фальшивый камень.
— Опаздывают, Клер, — бросила она через плечо мадам де Ремюза, семенившей следом с инструментами. — В прошлом году в это время они цвели. А сейчас… боятся распускаться.
— Весна поздняя, Ваше Величество, — голос наперсницы звучал мягко. — Ночи еще морозные. Им требуется время.
— Время… — горьким эхом отозвалась Жозефина. — Если они не запустятся сейчас, то пропадут.
В этой женщине, несмотря на годы парижского лоска, все еще жила суеверная креолка с Мартиники. Она рассматривала окружение на предмет знаков с упорством параноика: трещина на фарфоре, траектория полета вороны, оттенок облаков — всё складывалось в уравнение беды. И этот отказ роз цвести, казался ей фатальным нарушением, неким предзнаменованием. Удача отворачивалась от нее.
