Александр Иосифович Боттом. Человек-энциклопедия в мире минералов. Управляющий фабрикой, поставщик Двора и хитрый лис, способный разглядеть сокровище в куче щебня.

Интересно, он прислал письмо. «Камень-загадка». Что за этим кроется? Купеческая хитрость, чтобы набить цену? Вряд ли. Боттом слишком прагматичен для дешевых трюков. Пометка «не для всех» в его случае гарантирует наличие редчайшего экземпляра.

Я начал перебирать варианты. Уникальный турмалин? Александрит? Или может что-то совсем не связанное с камнями? Последнее маловероятно.

Под колесами шуршала укатанная дорога. Заходящее солнце заливало небо багровым, превращая мелькающие за окном деревья в темные силуэты. Пальцы сами собой сжались на голове саламандры, венчающей мою трость. Где-то под ребрами ворочалось забытое чувство предвкушения: поездка за камнем служила лишь предлогом, впереди маячила тайна.

В девятнадцатом веке, где история уже написана в учебниках, для меня остается слишком мало загадок. Геология же — книга без последней страницы. И порой в ней попадаются главы, начертанные невидимыми чернилами.

Фабрика была шумной — так звучит стихия, укрощенная мастерами. В отличие от беспорядочной городской суеты, здесь царил жесткий производственный ритм: вода, обрушиваясь на лопасти огромных колес, вращала валы, заставляя землю под ногами жалобно подрагивать. Визг пил и скрежет шлифовальных кругов не оставляли сомнений: место это не для изящных дамских колечек, здесь тешут камень для императорских дворцов.

Оставив Ваню успокаивать всхрапнувших лошадей, я направился к конторе управляющего.

За толстыми стенами грохот сменился уютным ворчанием. Кабинет Александра Иосифовича Боттома походил на пещеру Али-Бабы, которую практичный хозяин решил приспособить под научные нужды. Вдоль стен высились массивные дубовые шкафы; за их мутноватыми стеклами мерцали сокровища недр — друзы горного хрусталя размером с человеческую голову, спилы агата с причудливыми пейзажами и малахитовые глыбы, напоминающие застывшую зеленую пену. Карты Урала и Алтая, развешанные в простенках, пестрели пометками.

Навстречу из-за стола, заваленного образцами породы, поднялся хозяин. Сухопарый, подтянутый, с аккуратно подстриженными на английский манер седыми бакенбардами, Александр Иосифович являл собой образец служебного рвения. Англичанин по крови, он давно стал русским по духу и хватке.

— Мастер Саламандра! — в радушном приветствии отчетливо прозвучал интерес. — Рад, что вы нашли время навестить.

Указав жестом на глубокое кожаное кресло, он добавил:

— Присаживайтесь. С залива дует, погода… Прикажу подать чаю?

— Благодарю, Александр Иосифович.

Беседа потекла по установленному этикетом руслу. Переходить к делу с порога — дурной тон, поэтому мы обсудили цены на малахит, взлетевшие из-за войны и перебоев с обозами. Боттом посетовал на дефицит настоящих мастеров, чувствующих душу камня, а не просто пилящих его по линейке, и пожаловался на капризы Двора.

— Императрица желает чашу из цельного куска яшмы, — ворчал он, выпуская клубы ароматного дыма. — Где же взять такой монолит без единой трещины? Природа, увы, по высочайшим указам не работает.

Кивая в такт его словам, я отмечал, как внимательно он меня изучает. Боттом будто прощупывал глубину моего кошелька. Слухи о моих успехах — аукцион у Волконской, дар Церкви — явно дошли и до Петергофской дороги. Во мне он видел клиента, способного щедро платить за редкости.

— Вы, Григорий Пантелеевич, человек новый, хваткий, — заметил он. — Ваш стиль отличается смелостью. Там, где мои мастера-консерваторы держатся за классику, вы не боитесь экспериментировать.

— Время требует новых форм, — уклончиво ответил я.

— Возможно. И именно поэтому я решил пригласить именно вас.

Тон управляющего изменился. Светская вальяжность слетела. Он будто жаждал похвастаться находкой, но опасался продешевить.

— Камень с Урала, с реки Бобровки. — бормотал он. — Старатели наткнулись на жилу случайно, промывая золото. Принесли мне горсть, полагая, что это хризолиты или негодные изумруды. Однако здесь… случай особый. Казус природы.

Выдвинув ящик стола, он извлек небольшую потертую шкатулку. Поставив ее передо мной, Боттом не спешил убирать руку с крышки.

— Мои огранщики боятся к нему подступиться. Твердят, что он «сыплется» — хрупкий, капризный, в трещинах. Ценности они не видят. Я же… Мне кажется, только человек с вашим чутьем сумеет его понять.

Крышка медленно поднялась.

Я невольно подался вперед.

На белом атласе покоился неограненный камень неправильной формы, голыш размером с голубиное яйцо. Он сиял собственным, внутренним светом. Его зелень разительно отличалась и от холода изумруда, и от мути малахита. Насыщенный оттенок напоминал молодую весеннюю траву, пробивающуюся сквозь снег.

Даже здесь, в полумраке кабинета, вдали от окна, минерал жил. Дыхание перехватило: в глубине кристалла вспыхивали и гасли золотистые искры, будто внутри кто-то запер солнечный луч.

Прищурившись, Боттом ждал моей реакции. Сам не понимая до конца, чем владеет, он чувствовал, что держит в руках сокровище, и теперь желал проверить — увижу ли это сокровище я.

— Позволите? — несмотря на легкое волнение, я старался не показать виду.

Боттом кивнул, его плечи напряглись. Он следил за каждым моим движением, подобно коршуну, готовому защищать добычу.

Тяжелый груз лег в ладонь. Матовая поверхность скрывала внутреннее сияние, пробивающееся даже сквозь природную шероховатость. Из жилетного кармана появилась лупа в латунной оправе.

Мир сузился до размеров окуляра.

Взгляд провалился в зеленую бездну. Словно смотришь в гущу весеннего леса, пронизанного полуденным солнцем: цвет настолько густой и насыщенный, что кажется осязаемым. Однако главное сокровище таилось глубже.

В самой сердцевине кристалла, в изумрудной толще, расходился пучок тончайших, изогнутых золотых нитей. Хвост кометы или грива сказочного коня, развевающаяся на ветру. Биссолит. Волокнистый асбест. Ювелиры будущего назовут это «конским хвостом». Вместо дефекта, грязи или трещины, я видел уникальную метрику, знак качества, безошибочно отличающий уральский феномен от любой подделки или африканского аналога.

Сердце забилось чуть быстрее.

Демантоид. «Алмазоподобный». Король гранатов.

Стоило чуть повернуть камень к свету, как зеленая бездна взорвалась. Луч, проникнув внутрь, расщепился на тысячи искр — красных, синих, оранжевых. Они вспыхивали и гасли, переливаясь подобно радужной пленке масла на воде, но ярче, чище, злее. Дисперсия превышала алмазную. Камень горел самой жизнью.

В моем времени за такой экземпляр — с голубиное яйцо, насыщенного цвета, с идеальным «хвостом» — коллекционеры перегрызли бы друг другу глотки. Его стоимость равнялась бы особняку на Английской набережной, или даже бюджету небольшой области.

Здесь же, в 1809 году, он оставался никем. Безымянный уродец. «Мягкий изумруд». «Странный хризолит». Камни подобного рода выбрасывали в отвалы, не умея гранить мягкую, крошащуюся под резцом породу.

Я держал в руках состояние. Легенду.

Хотелось сжать пальцы, но напротив сидел хищник. Боттом — купец до мозга костей. Улови он хоть искру подлинного интереса, заподозри, что я владею тайным знанием — цена взлетит до небес. Он не продаст. Спрячет в самый дальний сейф и затаится.

Сейчас требовалось сыграть лучшую роль в жизни. Лицо, повинуясь воле, застыло маской скучающего сноба. Лупа опустилась на стол подчеркнуто медленно, лениво.

— Любопытно, — процедил я, возвращая камень в шкатулку с брезгливостью, словно касался слизняка. — Но… мутноват.

Взгляд демонстративно скользнул к окну, где рабочие уныло катили тачку с пустой породой.

— И включения… — продолжил я, игнорируя Боттома. — Весь в иглах. Грязный. Вы же видите, Александр Иосифович. Брак. Внутри солома.

Управляющий нахмурился. О включениях он знал, но, видимо, тешил себя надеждой на мастерство огранщика.