В покоях митрополита атмосфера неуловимо изменилась. Светский раут закончился. Амвросий выглядел уставшим и удовлетворенным. Он опустился в кресло. Зерно посеяно, оставалось ждать всходов.

— Благодарю вас, мастер. — Он кивнул своим мыслям. — Вижу, суть проблемы вы уловили. Это послушание особого рода.

По знаку владыки иеромонах бесшумной тенью скользнул к книжному шкафу, извлек увесистый том в потертой коже с медными застежками и с поклоном вручил его патрону.

— Примите это, Григорий. В знак доверия и как пищу для ума.

Приняв фолиант, я прикинул его немалый вес. Пахло кожей. Золотое тиснение на корешке заставило сердце забиться быстрее: «Ars Magna Lucis et Umbrae» — «Великое искусство света и тени». Афанасий Кирхер. Фундаментальный труд семнадцатого века. Я осторожно откинул обложку. Пожелтевшие страницы пестрели гравюрами: чертежи камер-обскур, схемы рефракции, конструкции зеркал.

Едва сдержал присвист. Настоящее сокровище, библиографический единорог, за которого любой историк науки в моем времени продал бы душу.

— Знания — тоже дар Божий, — заметил митрополит, перехватив мой горящий взгляд. — Церковь хранит их не для того, чтобы прятать под спудом, а чтобы в нужный час они послужили людям. Изучите. Возможно, старые иезуиты знали то, что мы успели забыть.

Аванс был щедрым. Владыка платил мудростью веков.

Затем Амвросий переключил внимание на Толстого. Из шкатулки на столе появился небольшой образ в серебре.

— А вам, Федор Иванович… Примите святого Георгия Победоносца. Покровителя воинства.

Граф принял дар, бережно приложившись к окладу.

— Пусть хранит вас. И напоминает: истинная победа — это победа над собой. Над собственным гневом. Меч ваш должен служить защите, а не мести.

Толстой поклонился, прижав икону к груди, лицо его было серьезным.

— Благодарю, Владыка. Постараюсь соответствовать.

— Ступайте с миром. И да поможет вам Бог.

Секретарь проводил нас до ворот, где, щурясь на солнце, клевал носом на козлах Иван. При виде нас, он мгновенно подобрался. Хлопнула дверца, отсекая монастырскую тишину, и я скомандовал: «Трогай!».

На границе сознания мелькала мысль о том, что было немного странно то, как митрополит из ряда недоброжелателей, в которых я зря, наверное, его записал, переметнулся в ряд противоположный. Странно все это. Искать подвох? Слишком мало информации. Но этот заказ поражал воображение.

Колеса загрохотали по брусчатке, возвращая нас из мира горнего в суетный мир дольний.

Толстой молчал, уставившись в окно и вертя в руках подарок. Если в храме величие момента давило на него, то теперь, на воле, натура требовала выхода.

Граф резко развернулся всем корпусом.

— Григорий, ты хоть понимаешь, в какой хм… вписался?

— Вы о рисках, Федор Иванович?

— О них, родимых. — Он мотнул головой в сторону удаляющейся Лавры. — Это тебе не шкатулка для императрицы и не побрякушка для княгини. Это собор. Громадина. Высоту купола оценил? Саженей тридцать, не меньше. Как ты туда полезешь? Как свет доставишь?

Брови графа сошлись на переносице.

— И черт бы с ней, с высотой. Дело в людях. Ты ж пообещаешь убрать копоть, изменить освещение. Но представляешь, что запоют попы? Что скажет народ? Ты вопрешься в алтарь со своими новинками. Я тебя знаю, ты не удержишься. Для тебя это наука. Для них — бесовщина. «Антихристова механика».

Он сверлил меня взглядом.

— По тонкому льду ходишь, мастер. Пойдет что-то не так… Упадет железка, не дай Бог, или искра проскочит… Тебя толпа разорвет. Фанатики страшнее… эх…

Возразить было нечего. Риск колоссальный. Я вторгался на территорию, где законы Ньютона пасовали перед догматами веры.

— Объем работ представляешь? — не унимался граф. — А митрополит ждет чуда. И если чуда не случится — крайним будешь ты.

Он откинулся на спинку сиденья, выдохнув:

— Неужели возьмешься, Григорий? Всерьез? Разве возможно провернуть такое, не сломав чего-то главного?

За окном проплывали дома, церкви, мосты — Петербург жил своей рутиной. Готового ответа у меня не было, но профессиональный азарт ювелира боролся с чувством самосохранения.

Глава 13

Мягкое покачивание кареты убаюкивало. Перед глазами все еще стояла громада собора, пропитанная запахом ладана. Фасады Невского проспекта плыли за окном, но внутренний взор рисовал лишь темный купол, который мне предстояло заставить сиять.

Я не отвечал Толстому. И он, покачав головой, уставился в окно.

Затея граничила с безумием. Вознести свет на тридцать саженей, извести вековую копоть, соблюсти строгий канон. Благоразумный мастер, сославшись на занятость или немощь, перекрестился бы и отступил, однако во мне взыграл ювелир. Кровь будоражил азарт — вызов брошен. Высота, тьма, косность мышления воспринимались как вводные данные в сложном уравнении. А любые ограничения существуют единственно для того, чтобы находить изящные способы их обойти.

Сидевший напротив граф Толстой, скрестив руки на груди, перестал пялится в окно и стал хмуро изучал носки своих сапог. Встреча в Лавре произвела на него впечатление, впрочем, отличное от моих ожиданий. Там, где я разворачивал чертежи, ему мерещились костры инквизиции.

— Федор Иванович, — окликнул я спутника. — Есть еще одно дело. На Петергофской дороге. Гранильная фабрика. Планирую навестить управляющего, господина Боттома. Составите компанию?

Толстой вскинул голову:

— Боттом? Тот англичанин, что ворочает булыжниками? — на его лице отразилась гримаса скуки. — Нет, Григорий, уволь. Полдня в молитвах и высоких материях истощили мое терпение. Душа требует дела. Земного и понятного.

Выпрямившись, он вновь обрел привычный вид.

— Пока ты камешки перебираешь да со свечками возишься, нас могут обокрасть. Охрана, Григорий. Гарнизон. Я обещал тебе крепость — получишь цитадель.

Костяшки его пальцев стукнули по стенке кареты.

— Иван, тормози у Синего моста!

— Куда вы, Федор Иванович? — поинтересовался я.

— В казармы, — бросил он, нахлобучивая шляпу. — Или к «Якорю», выцеплять отставных гренадеров. Мне требуются люди. Мужиков с вилами оставим для потешных боев, мне необходимы солдаты. Псы войны, нюхавшие порох и знающие цену крови.

Дверца распахнулась, впуская в салон шум улицы.

— Наберу тебе целый полк, — усмехнулся граф. — Чтоб ни одна мышь не проскочила. Будешь спать спокойно, как у Христа за пазухой. Твоя Варвара, при всем моем почтении, в караульной службе смыслит примерно столько же, сколько я в вышивании.

— Казны на полк не хватит, — улыбнулся я. — Договор был на два десятка. И исключите пьяниц.

— Двадцать… — отмахнулся он. — Жадность до добра не доведет, мастер. Жизнь стоит дороже золота. Ладно, начнем с двадцати, дальше видно будет.

Несмотря на комплекцию, он легко выпрыгнул на брусчатку. Одернул одежду.

— Бывай.

— Удачи, «комендант».

Толстой размашисто зашагал по набережной Мойки; прохожие, чувствуя исходящую от него мощь, почтительно уступали дорогу. Глядя ему вслед, я поймал себя на мысли: с таким титаном действительно спокойнее. Он прикроет тылы, позволив мне и дальше смотреть на звезды.

Иван повернулся ко мне с вопросом на лице.

— На гранильную, Ваня. К Боттому.

Путь предстоял неблизкий. Гранильная фабрика располагалась за городской чертой, что дарило мне ценный ресурс — время на размышления.

Откинувшись на спинку сиденья, я наблюдал, как карета пересекает заставу. Каменные тиски города разжались. Справа, за частоколом стволов, угадывалась гладь Финского залива. Слева потянулись дачи вельмож — Шереметевых, Нарышкиных, Строгановых. Роскошные парки, мраморные изваяния, ажурные беседки — здесь обитала власть, спаянная с большими деньгами.

Мои мысли, однако, занимал совсем другой персонаж.