Секция «В работе».

Свадьба Екатерины Павловны. Приглашение прибудет со дня на день. Сомнений в моем присутствии нет: Великая княжна не упустит шанса продемонстрировать свой триумф, где мне отведена роль почетного трофея.

Визит к Боттому. Старый лис заинтриговал своей «загадкой». Александрит? Или минерал, еще не попавший в каталоги? Придется выкроить время для поездки — ссориться с Боттомом накладно, контакт слишком полезный.

Секция «Тяжелое».

Здесь лежали булыжники, способные утянуть на дно.

Серая папка. Ревизия Горного департамента. Даже беглого просмотра хватило, чтобы оценить масштаб бедствия: судя по всему воруют здесь не возами, а караванами. Копни я глубже, и Оболенский покажется безобидным котенком на фоне новых врагов. Министры, откупщики, уральские заводчики сплелись в единый клубок. Это гидра. И я не уверен, что смогу логично все расписать и объяснить. В некоторых местах интуитивно понимаешь, что это обман.

Заказ Юсуповых. Печать-автомат. Задача технически изящная, капризная. Микромеханика герба — разевающий пасть лев, бьющий крыльями сокол — требует времени, а Юсупов ждать не любит. Пора садиться за чертежи.

И, конечно, «Древо Жизни». Мой билет в потомственное дворянство. Императрица ждет, а у меня в активе только смутная идея с портретами и биметаллом. Концепцию нужно срочно доводить до ума.

Секция «Война».

Самая важная часть. 1812 год уже дышит в затылок, я физически ощущаю его. Три года. У меня есть всего три года, чтобы дать русской армии шанс.

Нужна дальнобойная винтовка с оптическим прицелом. Имеющееся оружие не годилось. Его удел — руки охотников. Тех, кто умеет ждать и бить без промаха.

Мысли неизбежно сползли к тактике. Нынешний век одержим «честной» войной: строй на строй, знамя против знамени, гарцующие перед полками офицеры, презирающие смерть. Красиво, благородно и глупо.

Придется переписать правила. Мне нужен специальный отряд, оснащенный моими винтовками. Приоритетной целью станут не рядовые, а командный состав. Генералы, маршалы, адъютанты. Не секрет, что у Наполеона были отличные «кадры». Обезглавить армию врага до начала генерального сражения, выбить Мюрата, Нея, Даву. Жестоко? Безусловно. «Не по-джентльменски»? Плевать. Это спасет тысячи русских жизней. На войне нет места дуэльному кодексу, есть победа или смерть.

Дворяне побрезгуют такой работой, линейные солдаты, забитые муштрой, просто не справятся. Требуется иной материал, люди особого сорта. Браконьеры, сибиряки-промысловики, способные снять белку в глаз, не повредив шкурки. Те, кто умеет растворяться в лесу, сутками ждать в засаде и кому неведома жалость. Главный критерий — личная преданность, а не верность абстрактному уставу.

Где их искать? Как обучить обращению с оружием, опережающим эпоху на полвека? Эту задачу нельзя делегировать ни Толстому, ни Воронцову.

Солнечный луч сместился, осветив дальний угол комнаты, и наваждение спало.

Десятки нитей — политика, искусство, война, интриги — были натянуты до предела. Но пока концы этих нитей лежали в моих руках. Хаос оставался управляемым.

— Ну что, Толя, — хмыкнул я. — Пора за дело.

Откинув одеяло, я коснулся пола. Холодная вода из умывальника окончательно смыла остатки сна.

Одевшись просто, по-домашнему и опрятно, я спустился вниз по скрипучей лестнице. Дом уже проснулся и жил своей жизнью.

День обещал быть долгим.

Столовую оккупировал дух гречишных блинов и топленого масла, мгновенно вытеснив из головы схемы снайперских винтовок и мысли о министерских ревизиях. Уютная реальность утра заявила свои права.

Во главе длинного дубового стола восседал граф Толстой. Он методично, словно штурмовал редут, уничтожал воздвигнутую Анисьей блинную гору.

— Приятного аппетита, Федор Иванович, — я отодвинул тяжелый стул напротив.

Толстой поднял взгляд, на секунду прервав жевательный процесс. Утреннего благодушия в его глазах не читалось вовсе. Хмурый, как грозовой фронт, граф пережевывал пищу с ожесточением, будто блины нанесли ему личное оскорбление.

— Приятного? — проворчал он, отправляя в рот очередной конвертик из теста. — Это как посмотреть, Григорий. Стряпня отменная, Анисью береги — таких кухарок сейчас днем с огнем не сыщешь. Зато все остальное…

Вилкой, зажатой в руке как кинжал, он обвел пространство столовой, указывая на невидимые дыры в мироздании.

— Не нравится мне здесь. Неспокойно. В «Саламандре», я бы спал как младенец. Там понятная обстановка: улица, двор, ворота. Соседи приличные, каждый будочник знаком в лицо. Там был порядок. А здесь?

Фыркнув, граф потянулся за сметаной, правда рука замерла на полпути.

— Здесь — гуляй-поле. Твой забор… да, кованый, эстетичный, моя идея, признаю. Сквозь него отличный обзор, сектор обстрела перекрывается. Однако чугун сам не стреляет, Григорий! К нему нужны люди. Глаза. А у нас — проходной двор.

— Вы сгущаете краски, Федор Иванович, — возразил я, наполняя чашку из пузатого фарфорового чайника. — Ворота на засове, Лука на посту, Иван рядом.

— Лука! — фыркнул Толстой. — Верный, не спорю. Но периметр у тебя — верста. Двое дворовых против леса? Мы здесь как на витрине ювелирной лавки. Любой тать может часами изучать график караулов, подойти вплотную к решетке, выбрать лазейку.

Он отодвинул тарелку, окончательно потеряв интерес к еде. Лицо потемнело — видно, мысли эти крутились в голове не первый час.

— Чувствую себя комендантом крепости без гарнизона. Хожу по периметру и считаю дыры. У ручья кустарник разросся — идеальная позиция для стрелка. Со стороны оврага вообще, хоть пушки подкатывай. А людей — кот наплакал.

Возражать было глупо. Если я строил эту усадьбу как лабораторию, убежище от столичного шума, то граф оценивал её как фортификационное сооружение. И находил непригодной к обороне. Мой взгляд замылился чертежами и химией, взгляд Толстого оставался взглядом профессионального параноика. С документами Императора в сейфе и слитками в подвале мне нужен был бастион.

— Кому мы нужны здесь? — спросил я больше для проформы, проверяя его аргументы.

— Кому? — Толстой уставился на меня как на умалишенного, спрашивающего, зачем запирать дверь в лондонских трущобах. — Ты издеваешься? Поставщик Двора. Аудиенции у Юсупова, покровительство Императрицы. Любой французский лазутчик или просто удачливый бандит, пронюхавший о золоте, спит и видит, как бы сюда проникнуть.

Он мрачно уставился в окно, на залитый солнцем пустой двор.

— Охрана эта… Кого твоя Варвара набрала? Отставники, калеки, деревенские мужики, видевшие ружье только на утиной охоте. Я их не знаю. Не проверял. Займусь сегодня. Кто поручится, что они не заснут? Или не откроют ворота за штоф водки? Безопасность, Григорий, это дисциплина, караул. А у нас — богадельня.

Граф замолчал, помешивая ложечкой остывший чай. Ему было тревожно, его деятельная натура, заточенная под армейский порядок, страдала от этого расхлябанного, «домашнего» режима. У него была ответственность, правда не было инструментов.

— Надо что-то менять, — буркнул он в чашку. — Иначе однажды проснемся с ножом у горла. Никакие твои связи при дворе не помогут. Когда приходят ночью, о связях не спрашивают.

Я посмотрел на товарища. В его ворчании звучала и старческая хандра, и профессиональная оценка рисков. Мы уязвимы. Проблему нужно решать до того, как грянет гром.

— Вы дело говорите, Федор Иванович. Но где взять людей?

— Людей полно, — отрезал он. — Нам нужны солдаты.

Дверь отворилась, впуская Варвару Павловну. В руках кофейник, на лице — озабоченность, в другой руке — бумаги.

— Доброе утро, господа, — произнесла она, водружая кофе на стол. — Слышала конец разговора. Федор Иванович, вы недовольны охраной?

— Я недоволен тем, что ее нет, сударыня, — парировал граф. — То, что бродит по двору — не стража, а движущиеся мишени.

Варвара вздохнула, поправляя шаль:

— Я сделала, что могла. Наняла местных, с рекомендациями от старосты.