Потом Соам усмехнулся своей фирменной кривой усмешкой.
— Ну, здравствуй, Кир, — сказал он, и голос его прозвучал так же надёжно и основательно, как он сам. — А я уж решил, что ты либо мёртв, либо забрался так высоко, что брезгуешь якшаться со старым Соамом.
— Второе ближе к истине, — ответил я, чувствуя, как по лицу расползается улыбка. — Рад видеть вас живыми, друзья.
Витория подошла ближе. Её походка — пружинистая, хищная — не оставляла сомнений: передо мной была всё та же фурия из Крылатой Кавалерии. Она смерила меня быстрым, цепким взглядом с головы до ног, словно проверяя, все ли конечности на месте, а затем её внимание полностью переключилось на меха. Она обошла его по дуге; её взгляд профессионала скользил по свежей броне, по заделанным пробоинам, по гладкой поверхности восстановленных манипуляторов. Брови поползли вверх, собирая на лбу морщинки недоумения.
— Небесный! Ты уже Серебро⁈ И… это же тот самый Имп? Я ничего не путаю? — переспросила она, и в её голосе прозвучало такое неподдельное изумление, будто я только что заявил, что намерен взлететь без всякого гиппоптера, просто взмахнув руками. — Или это какой‑то лядский розыгрыш?
— Я что? — Я пожал плечами, позволяя себе кривую усмешку. — Очень похож на шутника, устраивающего представления для местных плантаторов?
Она фыркнула — коротко, зло, — и в этом фырканье было почти животное удовольствие от осознания абсурдности происходящего.
— Если подумать, то… — начал было Соам, но был безжалостно перебит Ви.
— Ля, мир точно катится в лядскую бездну! А ты всё тот же невыносимый сукин сын!
Витория шагнула ко мне и порывисто обняла, впечатавшись в мою грудь. Я почувствовал аромат чего‑то неуловимо женского, что всегда её сопровождало. Объятие было коротким и крепким, как рукопожатие старого солдата.
Соам молчал дольше. Он не двигался с места, лишь смотрел на меня — внимательно, оценивающе, без всякой сентиментальности. Так опытные кавалеристы смотрят на нового необъезженного гиппоптера, прикидывая его норов, силу и скрытые пороки. Его взгляд задержался на моём лице, потом снова вернулся к безупречному состоянию Импа. Наконец он медленно кивнул, словно вынося вердикт.
— Значит, Серебро, — подвёл итог он, и это прозвучало не как вопрос, а как неоспоримый, хотя и крайне удивительный факт. — И имп восстановлен. Мы тут, выходит, на разведке, а ты уже успел обжиться и пустить корни.
— Не просто обжился, — сказал я и почувствовал, как напряглось тело Витории, всё ещё стоявшей рядом. — Я сейчас командую наёмным отрядом.
Пауза, повисшая между нами, вышла хорошая — тяжёлая, вязкая и долгая. Витория прекратила меня тискать, отстранилась и снова внимательно всмотрелась мне в лицо, словно пытаясь найти там ответ на невысказанный вопрос.
— Вот как? — наконец протянул Соам, и в его голосе не было ни удивления, ни осуждения — только сухой, деловой интерес. — И как у тебя с контрактами?
Я позволил себе кривую ухмылку.
— Постоянный. Дом ван дер Джарн. Не сказать, что особо выгодный, но живём сейчас не хуже, чем в Легионе.
Витория резко, почти истерически рассмеялась.
— Ля! — выдохнула она, хлопнув себя по бедру. — А я‑то всё голову ломала, как эта пигалица ван дер Джарн умудрилась поставить генерала Витора ван дер Киила себе в подчинение! А оно вон как…
Соам медленно, словно нехотя, повернул ко мне свою тяжёлую голову. Взгляд его сделался острым и внимательным.
— Это правда? — спросил он тихо и очень спокойно.
Так спокойно, что по спине у меня пробежал холодок.
— Витор ван дер Киил сейчас служит у меня, — отчеканил я каждое слово. — Он командир в моём наёмном отряде «Красная Рота».
Несколько секунд они оба молчали, переваривая услышанное. Ветер свистнул над равниной, принеся с собой запах грядущего дождя. Потом Соам медленно выдохнул.
— Ну ты и докатился, Кир. И как только дошёл до жизни такой?
Я коротко, без лишних деталей и украшательств, пересказал им всю цепь событий, приведших меня сюда. Когда я закончил, по площадке снова прошёлся порыв ветра — и мне вдруг стало совершенно ясно: это лишь начало долгого разговора.
— Ладно, — сказала Витория, решительно надевая шлем и защёлкивая фиксаторы. — Значит, жив и даже при деле. А с остальным разберёмся, ля. Не впервой.
Соам кивнул, соглашаясь с её прагматичным выводом.
— Тогда пошли? — произнёс он с той самой тяжёлой иронией, за которую я его всегда ценил. — Разведка, я полагаю, может подождать пару часиков. Мы тут пролетали совсем недавно одну весьма примечательную кантину… Обещаю, что выпивка там отвратительная, а компания ещё хуже. В самый раз для нашей компании.
Я усмехнулся и кивнул. Старые друзья, старые привычки.
443
Дорога до той самой кантины, о которой с такой многозначительностью упомянул Соам, заняла у нас менее часа, хотя по внутреннему ощущению времени, растянутого ожиданием и тяжёлыми думами, прошла целая вечность. Боевые крылатые звери кружили вокруг моего механического исполина, словно назойливые мухи вокруг слона. Они шли низко, стелились над самой землёй, едва не касаясь крыльями верхушек деревьев, и их тени, длинные и изломанные, плясали по оврагам. Я же, управляя многотонным импом, вынужден был огибать возделанные поля и редкие, убогие хозяйственные постройки, дабы не превратить скудный урожай местных бедолаг в грязное месиво.
Деревянное здание возникло перед нами внезапно, как это всегда и бывает в подобных местах, где пространство имеет свойство скрадывать расстояния. Казалось, что это строение и не возводили вовсе человеческие руки, а просто кто-то, обладающий весьма дурным вкусом, забыл убрать гигантскую, сколоченную из гнилья детскую игрушку. Потемневшие от времени и дождей брёвна, напоминающие рёбра давно сдохшего голиафа, перекошенная вывеска, на которой уже невозможно было разобрать ни единой буквы, вросшие в жирную землю ступени крыльца. Крыша просела, словно под тяжестью грехов всех, кто когда-либо пил под ней, а навес держался на честном слове и двух кривых столбах, покрытых лишаем. Кантина эта жила не благодаря своему внешнему виду, а вопреки ему, вопреки законам физики и здравому смыслу.
Появление двух гиппоптеров произвело на местную публику эффект, сравнимый разве что с падением метеорита или явлением пророка. Люди высыпали наружу, точно тараканы из щелей, когда на кухне выключают свет. Кто с жестяной кружкой, кто с деревянной ложкой, а кто и просто так, бессмысленно вытирая грязные руки о ещё более грязные штаны. Крылатая Кавалерия здесь, в этом захолустье, была зрелищем редким, почти сказочным, сродни цирку уродов или королевскому кортежу. Шум поднялся мгновенно и повис над округой бестолковым гвалтом. Один старик открывал и закрывал рот, бабы, прикрывая рты ладонями, пятились назад, мальчишки тыкали пальцами в небо, визжа от восторга и ужаса.
Когда же над всей этой мышиной суетой, заслоняя собой серое небо, вырос, лязгая сервоприводами, угловатый силуэт боевого импа, шум оборвался. Его словно отрезали тупым ножом. Наступила та звенящая, ватная тишина, которая бывает перед казнью или перед грозой.
Пятнадцатиметровая стальная махина остановилась чуть поодаль, даже не стараясь выглядеть мирно. Земля под ногами людей дрогнула, передавая вибрацию тяжёлого меха в самые их печёнки, ветхий навес жалобно, по-старчески скрипнул. Хозяин кантины — коренастый, седоватый мужик с лицом, на котором застыло вечное выражение глубокого недовольства мирозданием — замер в дверях. Кровь отлила от его лица, превратив его в маску из несвежего теста. Он пошатнулся и медленно, неловко опустился на колени прямо в дорожную пыль. И было в этом движении не расчётливое подобострастие, не желание угодить сильным мира сего, а чистый, животный, искренний ужас перед неведомой силой. Он так и остался стоять, превратившись в соляной столб, пока остальные посетители, придя в себя, понемногу, бочком, стали рассасываться, исчезая в кустах и за углами.
