Седобородый нахмурился:
— И как мы можем верить вашим обещаниям?
— Потому что у вас нет другого выхода, — ответил я прямо. — Либо мы находим компромисс, либо город умирает. А вместе с ним — и ваши семьи.
Он переглянулся с молодым, затем медленно кивнул:
— Хорошо. Мы согласны обсудить условия. Но если вы нас обманете…
— Если я вас обману, — перебил я, — вы будете первыми, кто узнает об этом. И тогда мы поговорим иначе. А теперь — к делу. Где сейчас находятся ваши обозы?
— Они стоят у перекрёстка трёх дорог, — кивнул молодой. — В двух часах отсюда.
— Отлично. Вы отправляете гонца, чтобы их немедленно направили в город. Я даю вам час на принятие решения. Если через час обозы не двинутся — я вернусь сюда с «Красной Ротой». И тогда наш разговор будет короче.
Они переглянулись, затем седобородый кивнул:
— Кир… Вы правда думаете, что мы сможем договориться?
В его глазах читалась не только злость, но и усталость, и страх — страх за будущее, которое он не мог контролировать.
А я… Я оказался между молотом и наковальней. Нельзя было сейчас раскачивать лодку, устраивать публичную порку Акилле и его шайке. Это подорвало бы и без того хрупкую власть баронессы и мою собственную. Но и оставить всё как есть было нельзя.
— Покажите мне этот указ, — потребовал я.
После недолгих препирательств мне сунули в руки официальный бланк с печатями. Я пробежал его взглядом. Всё так. Безвозмездная реквизиция. Грабительский документ, не оставляющий этим людям ничего.
— Этот указ — ошибка, — заявил я. — Произошло недоразумение.
Они недоверчиво переглянулись.
— Я — новый магистрат, — повторил я. — И я отменяю этот приказ. Но продовольствие городу необходимо. Поэтому мы поступим так. Я назначу вам нового сборщика. Это будет мой человек. Он будет здесь, с вами, и будет вести строгий учёт всей изъятой продукции. Каждое яйцо, каждый мешок зерна будут записаны. Вы получите официальные расписки. И после войны, когда мы отобьёмся от врага, город выплатит вам всё, что причитается. С процентами.
Я сделал паузу, давая им переварить сказанное.
— Я понимаю, что это не лучшее решение в мирное время. Но сейчас не мирное время. Если мы не выстоим, если город падёт, то ваши поместья, ваши поля и ваши жизни не будут стоить и ломаной уны. Нашему миру придёт конец. Выбирайте.
Плантаторы молчали. На их лицах отчётливо отображалась борьба. Жадность боролась со страхом. Недовольство — с инстинктом самосохранения. Мои слова, подкреплённые явлением боевого меха и давлением ауры серебряного Восходящего, медленно, но верно делали своё дело. Они смотрели на меня, потом на гигантского робота, который молчаливо возвышался за моей спиной, и понимали, что выбора у них, по сути, нет. Я предлагал им не идеальный, но единственный работающий компромисс. Рука, которая только что угрожала их раздавить, теперь даровала им спасение
И они согласились, а я направился к импу. Машина ожила, её металлические суставы заскрипели. Я забрался в кабину, закрыл люк.
— НУ ЧТО, МОТЫЛЁК-ОДНОДНЕВКА, — прогремел Имп в моём сознании, — МЫ ВЕРНУЛИСЬ К СКУЧНОЙ ПОЛИТИКЕ?
— К необходимой политике, — ответил я, запуская системы. — Иногда лучше договориться, чем стрелять.
— ИНОГДА, — согласился он, — НО НЕ ВСЕГДА. ЛУЧШЕ БЫ Я ИХ РАСТОПТАЛ.
Я улыбнулся. Иногда с этой машиной было почти приятно иметь дело.
— Возможно, ты прав, — ответил я, запуская системы. — но я должен был так поступить.
Дела не ждали. Я/мы развернулись и уже собирались двинуться обратно в город. Имп мне ответил.
— КОНЕЧНО Я ПРАВ, БОЛВАН! А ТЫ ТЕРЯЕШЬ КОНЦЕНТРАЦИЮ! РАСКРОЙ ГЛАЗА! ВОЗДУХ!!!
442
Порывы ветра цеплялись за рельеф, словно кто‑то невидимый гладил землю против шерсти. Я уже собирался развернуть сенсоры широкополосного обнаружения, когда имп коротко щёлкнул по каналу предупреждения. Сенсорная картина на тактическом дисплее дрогнула, рассыпалась на миг в статический шум — и тотчас собралась вновь, сфокусировавшись с кристаллической чёткостью на одном‑единственном участке мертвенно‑лилового неба.
— Две воздушные цели. Сектор три‑пять. Высота — тысяча сто, — пророкотал он утробным металлическим басом.
Я вывел изображение на максимальное разрешение, отсекая цифровые помехи, и тут же поймал в перекрестье знакомые до боли силуэты. Крылья. Живые, не механические, с той характерной, едва уловимой асимметрией маха, которая выдаёт плоть и кровь.
Чтоб меня! Гиппоптеры. Рабочие крылатые звери прославленной Кавалерии Поднебесного Аркадона. Присмотревшись, я разглядел и сбрую, и сёдла. Они шли под верховыми.
Узнавание пришло практически сразу — упругой, горячей волной, поднявшейся от живота к самому горлу. Я даже усмехнулся, сам себе не поверив. Потом ещё раз изучил картинку, убрал последние помехи от восходящих потоков воздуха — и сомнений не осталось.
Соам Уа летел первым. Его могучий, матёрый гиппоптер держал курс лениво, с тем невыразимым презрением к турбулентности, которое бывает только у старых, обстрелянных кавалерийских животных. Широкая, как сундук, грудь зверя шла ровно; могучие крылья работали экономно — без единого лишнего движения, без суеты. А в седле — знакомая, почти медвежья фигура: плотный меховой комбинезон, видавшая виды шинель, небрежно перекинутая через плечо, посадка монолитная, спокойная, как у человека, который никогда и никуда не торопится, потому что твёрдо знает — он всё равно везде успеет.
Чуть правее и ниже, уступая ветерану ведущую позицию, держалась Витория ван дер Аристер. Её гиппоптер был моложе, легче, резче в манёвре — настоящий сгусток нервов и мышц. И вела она его куда агрессивнее, чем предписывал любой устав: то прижимаясь к самому гребню холма, то резко взмывая вверх. Узнать Ви можно было даже без всякой оптики — по одной лишь манере держаться в седле, по этой вызывающе расслабленной позе, в которой всегда сквозило неизменное обещание скорых неприятностей для всех окружающих.
Имп громогласно, на весь внутренний канал, хмыкнул, сопроводив звук вибрацией по спинке пилотского кресла.
— Биосигнатура объекта «Витория ван дер Аристер» подтверждена с вероятностью 97,2 %. Вероятность дружественного контакта — высокая. Рекомендую не открывать огонь.
— Ты сегодня удивительно прозорлив, — проворчал я в вокс‑канал и, переключив управление на внешние манипуляторы, поднял трёхпалую стальную ладонь в приветственном жесте.
Затем я разорвал нейросопряжение — ощутив привычную лёгкую тошноту — и, откинув фонарь кабины, выбрался на покатое, испещрённое боевыми шрамами плечо своего меха.
Ветер тут же ударил в лицо. Естественно, они меня заметили. Опознали или нет — для меня осталось загадкой, но решили проверить, что за наглец на боевом Импе подаёт им сигналы в этой глуши.
Они сели в полусотне метров от меня, грамотно, с безупречным расчётом выбрав ровную площадку — без лишней пыли, без суеты. Соам спрыгнул первым, как всегда неторопливо, с кряхтящей грацией ветерана, чьи кости помнят сотню сражений. Витория приземлилась следом — лёгким, кошачьим прыжком. Тут же стянула с головы лётный шлем, тряхнула головой — и грива ярко‑рыжих волос рассыпалась по плечам. Она сразу же, без всяких предисловий, выдала своим низким, чуть хрипловатым голосом:
— Ля, я же говорила, что это он! С таким видом только Небесный и встречает Крылатых Кавалеристов. Видал? Будто мы ему задолжали ун…
К этому моменту я уже спустился и спрыгнул с брони нижнего манипулятора. Что я в этот момент почувствовал? Как это ни странно, намного больше, чем во время знакомства с сыном. Чудовищное напряжение последних дней начало медленно спадать с плеч, отпускать стиснутые мышцы лица.
Мы молчали несколько тягучих секунд, просто глядя друг на друга. Три фигуры посреди бескрайнего, равнодушного поля с молодыми пирамидками початков кхеры — на фоне огороженной сельскохозяйственной техникой территории и перепуганных плантаторов, настороженно наблюдавших за нашей встречей.
