Я поймал себя на мысли, что смотрю на хлеб, на мясо, на соль на столе как на обычный складской ресурс. И мне вдруг захотелось выругаться в полный голос. Положение вещей упорно заставляло меня воспринимать свой собственный дом как некий ресурсный склад, а не как место, где живут и любят люди.

Локи, словно почувствовав, что разговоры начинают уводить нас в сторону опасной философии, поднял голову.

— Боеприпасы, — произнёс он чётко. — Пулемётные ленты. Снаряды. Порох. Важно помнить, что ничто из этого не растёт на деревьях. У нас жёсткий перерасход.

Я пожал плечами и продолжил жевать. Дана откинулась на спинку стула и взглянула на Локи так, словно слушала Кинга.

— Говорите, — произнесла она с той давящей настойчивостью, какая бывает у женщин, решивших во что бы то ни стало добраться до самой неудобной правды. — Отец, отчего вы так любите прятаться за цифрами, когда боитесь говорить по-человечески?

Локи усмехнулся, и усмешка эта вышла какой-то сухой, скрипучей, словно старая кожа треснула на морозе.

— Цифры, дочь моя, честнее людей, — ответил он, не поднимая головы от своих записей, и карандаш его со злобным шорохом прочертил линию. — Люди лгут беспрерывно, лгут окружающим, а сильнее всего — самим себе, чтобы оправдать свою подлость или слабость. Цифры же бесстрастны. Они могут наврать лишь глупому, который не умеет их понимать и с ними обращаться.

Чор поднял указательный палец, будто нерадивый гимназист, желающий вставить неуместную реплику посреди урока.

— А ещё двойной учёт, к сожалению, нельзя пристрелить, — заметил он с напускной веселостью. — Досадно, босс! Бывают моменты, когда страсть как хочется всадить пулю в итог всей этой вашей арифметики.

Локи даже не удостоил его поворотом головы, продолжая чертить свои мрачные столбцы.

— Сегодняшний бой, — продолжил он ровным тоном, от которого мороз продирал по коже сильнее, чем от крика, — пожрал такое количество лент, что будь этот боезапас сырными головами, я бы осмелился заявить, что мы закатили пир.

Дана мгновенно ухватилась за эту нить, словно нарочно искала болевую точку, чтобы уколоть отца побольнее.

— Сыр, — повторила она, и уголок её рта нервно дернулся. — Вы опять об этом, отец. Вы всегда поминаете сыр именно тогда, когда становится совсем туго.

Локи прищурился, и морщины вокруг его глаз собрались в жесткую сетку.

— Сыр и кровь связаны теснее, чем ты думаешь, — отчеканил он. — В крови есть соль. И в сыре есть соль. А когда соли не достает, все гниет и портится моментально.

Чор лающе хохотнул, словно выплюнул кусок хряща.

— Философия от бывшего трэля! — воскликнул он. — Куда нас это ещё может занести? Глядишь, завтра старик Локи пустится в рассуждения о высокой морали, а я, бить поклоны Наблюдателю…

Нейла вскинула на Чора тяжелый, оценивающий взгляд. Так смотрят бывалые бойцы, когда рядом начинает болтать новичок, еще не понявший, во что он вляпался.

— Ты уже давно молишься, — отрезала она. — Просто облекаешь это в свои дурацкие шуточки, зоргх.

Чор картинно надул губы, изображая обиду.

— Возмутительно, — парировал он. — Наглая клевета! Мои остроты — не молитвы, а маскировка. Маскировка. Не Руна, конечно, но навык весьма полезный в хозяйстве. Жаль только, что у некоторых слушателей нет свободных слотов под здравый смысл — вот чего действительно не хватает в нынешнее непростое время.

480

Локи с шумом отложил карандаш и впервые за все время обеда и тяжело взглянул на Чора.

— Ты видел, как они отходили? — спросил он тихо, но так, что ложки замерли. — Это было отступление по приказу, а не паническое бегство. Стало быть, у них появился тот, кто умеет держать эту дикую орду в кулаке и соображает, что мы всех перещёлкаем, пока урги строят живые пирамиды под стенами.

С лица Чора мгновенно слетела улыбка, и в этой перемене я вновь увидел того профессионала, которого он так тщательно прятал под маской шута.

— А как же не видеть? Видел… Через оптический прицел это было хорошо заметно, — подтвердил он вполне серьезно. — И этот кто-то не любит переплачивать. Он не держит пушечное мясо под стенами понапрасну, когда пехоту можно отвести и сберечь для следующего раза, он это делает. Ты видел? Они даже уцелевшие осадные лестницы бережет.

У меня перед мысленным взором встал тот выгоревший сектор стены и почерневшая от копоти башня, где пулемётный расчет превратился в жирные угольные пятна. Кусок мяса во рту сразу стал горчить, будто я жевал пепел.

Дана с силой прижала ладонь к столешнице, и я нутром почуял, что вот сейчас начнется тот самый разговор, от которого я пытался уйти и не находил времени заглянуть домой. Разговор тяжелый, неуместный, неправильный, как рассуждения о смерти за тарелкой супа, но вся эта осада была явлением противоестественным, далеким от понятия правильности.

— Я и сёстры можем выйти на стену, — произнесла она. — Появление благородных дам в рядах простого ополчения воодушевит простых бойцов, господин.

Я не сразу поднял голову. Знал, что если взгляну на неё сейчас, то увижу в чертах старшей супруги совсем не робкую просьбу, а требование, и от этого мне станет стократ труднее ей отказать в её праве на доблесть.

— Мы способны сражаться, — продолжила Дана, и голос её звучал пугающе спокойно, как водная гладь перед самым приливом. — Мы способны говорить с людьми. Они слушают нас не из-за красоты, а потому что знают, что мы не дрогнем, когда вокруг стонет воздух от выстрелов. Всё что нам нужно, только ваше разрешение, господин.

Лиана поддержала её не сразу. В этой задержке чувствовалось, что она не просто подхватывает чужую инициативу, но взвешивает каждое слово на весах необходимости.

— Если в тылу начнутся проблемы, бойцы на передовой долго не выстоят, — сказала она веско, — можно возвести хоть десять крепостных валов, но если внутри люди начнут резать друг друга за щепотку соли, ургам даже лестницы не понадобятся. Они войдут в пустой город.

Нейла кивнула один раз, коротко, как забила гвоздь.

— Мы уже видели, как это происходит, — добавила она мрачно. — Сначала ползет слух. Потом собирается злобная очередь. А потом сверкнёт нож и покатилось…

Энама подняла на меня взгляд, и я не заметил в нём давления на себя. Там читалось ожидание опытного врача, знающего, что пациент сейчас начнет капризничать и спорить с очевидным диагнозом.

— В перевязочной заканчивается материал, — проговорила она тихо. — И заканчиваются иглы. И, что самое страшное, заканчиваются люди, у которых не дрожат руки, когда кровь раненых заливает весь пол, даже некому насыпать песка, чтобы ноги не разъезжались на этой каше.

Я сделал глубокий вдох. Теплый воздух родного дома вошел в легкие, но облегчения не принес. От меня требовали немедленного и жестокого ответа.

Разумом я понимал, что они правы. Но понимал я и другое. Сказав им «да», я нарушу ту незримую черту, которую сам же и провел, пытаясь удержать их в тылу, в безопасности. Ведь они — не просто жены. Они — живой узел нашего союза, лицо Белого Озера, дочери Локи. Если одну из них выбьет шальная стрела, для союза может быть и ничего. Вот только Анджей потеряет родную дочь, а я близкого человека.

Локи, словно уловив мои мучительные сомнения, сухо кашлянул, возвращая разговор с небес на грешную землю.

— Девочки мои, — произнес он, и это слово в его устах прозвучало дико, ибо эти женщины могли бы одной левой утопить взрослого мужчину, вздумай они это сделать. — В городе вы не у себя дома. Здесь всё существует по иным законам.

Дана резко повернулась к нему.

— В воде мы не раз сходились с врагами в ножи, — парировала она. — Отец, вы знаете, что мы не привыкли отсиживаться за чужими спинами, пока другие рискуют собой, и не привыкли жрать в три горда, пока в соседнем квартале голодают малые дети.

Локи выдержал её напор, не моргнув.

— В воде ты умеешь дышать, — ответил он весомо. — Там ты в родной стихии. А на суше для вас всё непривычно. Вы пошли уже с ополчением в бой один раз. Напомнить, что произошло?, Лиану тяжело ранили, а тебя… Тебя чуть не убили, дочь…