— Снимайте это с себя. Отец и зоргх уже ожидают вас с отчётами, но прежде — ужин. Цифры потерпят.

Я хотел было возразить, заметить, что цифры и обстоятельства войны ждать не умеют, но слова замерли на языке. Ко мне бесшумной тенью скользнула Энама, одарив застенчивой, едва уловимой улыбкой, и тут же опустилась на колени, чтобы помочь стащить тяжелые, забрызганные грязью сапоги. Её влажные волосы удерживала заколка из диковинной переливающейся раковины, а лоскут тончайшего шёлка, небрежно наброшенный на плечо, даже не пытался притворяться одеждой. Это лишь жест для уважения манаанских традиций, лёгкий, как взмах руки.

Смотрел я на них и понимал, что не имею ни малейшего желания, да и права, запрещать им ходить по моему дому так, как им удобно. Достаточно и того, что, выходя на улицы города, они вынуждены рядиться в одежды горожанок, подчиняясь чужим правилам. Эта их невозмутимая правота, привычка быть собой в любой ситуации, резанула меня острее, чем вид обнажённой кожи. Ведь я до сих пор жил в мире, где приличие и нравственность измеряются количеством ткани на теле, тогда как Народ Белого Озера мерил их честностью перед собой, близкими и собственной силой.

Я отчётливо осознал, что попытка спорить сейчас была бы ложью. Цифры, вопреки моему порыву, действительно могут подождать, а вот человек, лишённый еды и тепла, долго не протянет; и считать будет скверно, даже если разум его разогнан Звёздной Кровью.

Локи расположился у стола боком к окну, перед ним лежал раскрытый, густо исписанный блокнот. Он лишь на мгновение поднял тяжёлый взгляд, коротко кивнув мне, не утруждая себя словесным приветствием, ибо слова для него — валюта, которую он тратит исключительно по делу. Чор же устроился у самого камина, держа руки над огнём. На лице его играла та самая кривая, дерзкая ухмылка, которой он, подобно многим храбрецам поневоле, привык прикрывать смертельную усталость и затаённый страх, дабы и себе, и окружающим казалось, будто всё идёт по плану и ситуация под полным контролем.

— Босс вернулся, — бросил он, не поднимаясь с места. — Стало быть, урги сегодня вновь на собственной шкуре усвоили урок и узнали, что карающий меч возмездия доберётся до каждого.

Дана, пользуясь правом старшей, с властным стуком поставила передо мной глубокую тарелку с наваристым, янтарным рыбным бульоном. Не спрашивая моего мнения, она придвинула ближе миску с салатом и нарезанным мясом, делая это с такой серьёзностью, будто подавала не ужин, а боеприпасы на передовую.

— Сначала еда, господин, — отрезала она строгим тоном, не терпящим возражений. — Управлять городом и сокрушать врагов будете после, а сейчас плотно поешьте.

Возражать женщине, смотрящей на тебя с такой решимостью, — дело неблагодарное и заранее обречённое на провал. Я молча взял нож, отрезал кусок мяса и начал жевать медленно, вдумчиво, чувствуя, как организм, привыкший существовать на одной лишь злости и адреналине, наконец-то получает то, что причитается ему по праву живого существа. От этого простого удовольствия мне стало вдруг немного неловко, совестно, словно я вероломно украл у умирающего города лишний час жизни и принёс его сюда, в эту комнату с мягким ковром, уютным светом ламп, жаром камина и полуобнажёнными красивыми женщинами.

Снаружи, пробиваясь сквозь толстые стены, доносились глухие удары артиллерии из Гранитного Замка — мерные, тяжёлые, напоминающие удары исполинского молота по наковальне. От этих звуков тонко вибрировали стёкла в рамах. Дрожь эта была незаметна глазу, но ощущалась кончиками пальцев, стоило лишь положить ладонь на столешницу. Я заметил, как Локи всякий раз на крохотную долю секунды замирает, когда воздух сотрясает особенно мощный разрыв, но тут же продолжает писать, делая вид, что ничего не слышит. Анджей слышал всё, просто запретил себе реагировать.

Тесть сидел, сгорбившись, держал блокнот на манер рыночной счётной доски, а карандаш его был заточен до хищной остроты, словно он намеревался им не только вести записи, но и обороняться, если разговор вдруг свернёт в опасное русло. Лицо его оставалось сухим и бесстрастным, как старый пергамент. Лишь однажды, когда я встретился с ним взглядом, мне почудилось, что под этой напускной сухостью и черствостью таится то, чего старик стесняется больше всего на свете — глубокая, болезненная забота, спрятанная под слоями цинизма так надёжно, что до неё порой не могут добраться даже родные дочери.

Чор ковырял ложкой в тарелке густой, наваристый суп, то принюхиваясь, то шевеля редкой бородёнкой, словно оценивая кулинарное творение не столько органолептически, сколько с точки зрения его стратегической целесообразности.

Мои жены расположились вдоль стола, и тихий, уютный гомон их неспешной беседы то поднимался, словно прилив, то опадал, подобно дыханию воды у берега, когда ласковый ветерок рябит гладь, а затем вновь успокаивает её. Они не искали, чем привлечь внимание, и не старались что-либо скрыть. Они просто жили, как живут люди воды, для которых тело — ни предмет культа, ни объект торга, но лишь естественная оболочка. Оттого их природная красота ощущалась столь же непринуждённо, как Игг-свет, заливающий водную гладь.

Дана двигалась по дому с уверенной грацией. Лиана держалась прямо, будто её осанка была не украшением, а проявлением внутренней силы. Я вспоминал её в парной — обнажённую, но не стыдливую, скорее стихийную, которую невозможно облачить в приличные одежды, как нельзя укротить бурю.

Нейла держалась ближе к двери, и её взгляд был тускл, как прогоревшие угли в камине. Однако в нём не было ни тени томности или мечтательности, а напротив, там читался деловой, практический интерес.

Энама, та самая, кого прозвали Головастиком, впервые увиденная мною у берега Белого Озера, когда само слово «жребий» стало для меня осязаемым, разливала морс. Она деловито следила за тем, чтобы на столе никогда ничего не кончалось.

Трое младших сестёр Даны мелькали вокруг, словно блики света на воде, пробивающиеся сквозь каменные расщелины. Они приносили хлеб, миски с нарезанными овощами. Я ел не спеша, с удовольствием поглощая пищу, возвращая телу растраченную энергию и наслаждаясь вкусом. Одно другому не помеха.

Чор, словно почувствовав, что наступила тишина между залпами артиллерии и звяканьем ложек, первый нарушил молчание.

— Послушай, Босс, — произнёс он, уставившись в сыою миску так, будто именно она была виновницей войны. — Я вот думаю, в любом, так сказать, цивилизованном мире война должна иметь свой регламент. Не такой, где урги подсчитывают трупы, а мы — гильзы, а нормальный. Например, чтобы любая война начиналась с вопроса, а сколько, собственно, стоит соль?

Локи не поднял головы от своего блокнота.

— Соль стоит столько, сколько ты готов заплатить, чтобы твой суп не стал на вкус помоями, — ответил он, и его карандаш на мгновение замер над бумагой. — А в условиях осады ты готов отдать куда больше, чем в любое другое время.

Чор издал короткий, фыркающий звук.

— Ну да, — буркнул он. — В осаде всегда отдаёшь больше. Всегда. Даже когда кажется, что заплатил ровно столько, сколько надо.

Дана, не сказав ни слова, пододвинула ко мне солонку. На её тонких пальцах мелькнули перепонки, почти невесомые, прозрачные, словно сама вода оставила на них свою самую нежную подпись.

— У нас, на нашем озере, соль никогда дефицитом не была, — произнесла она ровно, без тени колебаний.

Энама, даже не взглянув на Дану, добавила тихим, ровным голосом, будто врач, сообщающий пациенту горькую правду:

— Здесь, в городе, соль станет дефицитом, если не завтра, то через неделю.

Лиана едва заметно улыбнулась, и в этой мимолетной улыбке я почувствовал приближающуюся бурю.

— Если соль и другие продукты станут дефицитом, — произнесла она медленно, — значит, люди начнут воровать. Вопрос ведь не в том, что они украдут, а в том, кого ради этого они оставят без обеда.

Нейла провела пальцем по тонкому краю стакана.

— Без обеда останется тот, кто ближе всего, — произнесла она без всякой эмоции. — Урги далеко. Соседи — вот они, рядом.