Сначала пристрелка.
Первый снаряд лёг коротко, всплеснув землю и грязь дальше от точки концентрации, и урги даже не сразу поняли, что это было, потому что они привыкли к потерям, как к погоде, а погода не требует реакции, она требует терпения. Второй ушёл левее, перелетел, взорвался, и я увидел, как в построении врагов мелькнуло замешательство, будто в огромной туше появился укол боли, которую она ещё не успела осознать.
Повисла напряжённая пауза, и в ней слышно было всё то, что обычно тонет в общем гуле. Слышно было, шуршание заряжаемой ленты в коробе, как сапоги протопали по камню стены, как кто-то, не стесняясь на выдохе ругается сквозь зубы. Мне даже на миг показалось, что я слышу, как в механизме обороны щёлкает очередная шестерёнка, становясь на своё место.
Я снова вывел звук наружу, понимая, что голос импа сейчас заменяет нам связь.
— КОРРЕКТИРОВЩИКАМ, — проревел имп так, что звук прокатился далеко окрест, — НАВЕСТИ ОГОНЬ ПО МОИМ ЦЕЛЯМ.
Сигнальщик корректировщиков поднял руку и махнул несколько раз флажками, передавая сообщение на позиции батареи. Орудийные расчёты приняли это сообщение как приказ. Я навёл автопушку импа и выстрелил последовательно по двум точкам концентрации ургов.
Гаубицы ударили залпом. Земля вокруг указанных секторов пошла волнами, взрывы легли цепью, отсекая штурмовую группу от тех, кто должен был её поддержать. Плоть Орды ургов, лишённая подпитки и толчка сзади, вдруг стала просто плотью, смертной и разрываемой.
И славно. Вот наш единственный возможный ответ. На магию врага мы ответим порядком и дисциплиной, на подавляющую численность — точностью, на их желание давить массой — разрушением их планов.
Штурм не остановился сразу. Они всё равно лезли вперёд, по привычке, по приказу, по той тупой воле, которая у стада заменяет личное решение, и я видел, как первая волна уже подошла к стене, как лестницы дрожали под ногами, как по перекладинам карабкались рогатые фигуры, и каждая из них становилась целью, для пулемётов и огня из ручного оружия. Ритм атаки был сломан.
Первая волна треснулась лбом об камень. Пулемёты остановили накатывающую массу. Урги на приставленных лестницах, падая назад и цепляясь за перекладины, увлекая за собой тех, кто был ниже. Вторая волна замерла, и я видел это даже без оптики, потому что массовое движение всегда выдаёт себя, только здесь дело было не в страхе, а в сигнале. Они получили приказ, и этот приказ означал, что кто-то из начальства, стоящий дальше и смотрящий на ситуацию иначе, оценил выставленный ему счёт и решил, что сейчас платить невыгодно.
Третья волна вообще не пошла. Она потеряла темп, расползлась, как вода, сквозь пальцы, и в этой расползающейся массе козлоногих я вдруг различил самое неприятное, что может различить воин, который уже привык к тупой ярости врага. Организацию.
Кто-то свистнул, где-то протрубили в рог, и масса начала откатываться. Урги не бежали и не паниковали, а именно собрано и слаженно отступили, с прикрытием, вытаскивая раненых, забирая лестницы настолько, насколько это возможно, потому что даже у варваров, если ими управляет голова, есть привычка считать инвентарь.
Я поливал пулеметным и огнём автопушки то, что осталось от первой и второй волны, давя очаги активности противника. Что дальше? Попробовать дожать их? Перезарядить ракеты и дать ещё залп? Подбодрить отступающие группы огнём, выжать из этого момента максимум и получить красивую картинку победы, которой будут вдохновлять ополчение ещё сутки. Или удержать руку, понимая, что никакое это не поражение, а аккуратность. Если я потрачу всё на хвост тигрекса, то останусь с пустыми руками, когда в следующий раз покажется голова и явит полный набор клыков и когтей?
Нет, это не я стал внезапно мудрее. Урги оказывается умеют учиться и слушаться приказов, воевать против такого неудобного врага, значит рано или поздно проиграть. Тупое противостояние закончилось. Нужен новый план. Потому что на театре боевых действий появилось начальство Орды, тот, кто не расходует бойцов понапрасну, и считает победы не по трупам героев, а считает и экономит ресурсы.
Имп повернул корпус, давая мне обзор на соседний участок, и я сразу увидел, что там тоже пробуют лезть, но уже осторожнее, будто прощупывая, где у нас слабее защита. Там мелькнула фигура с посохом в броне, и по стене прошёл ещё один удар заклинания, как хлыстом. Камень зашипел, вспыхнул на миг, и этот миг стал достаточно длинным, чтобы я успел представить, как сейчас загорится ещё одна башня, как ещё один расчёт станет чёрным пятном на ступенях.
Но там уже стояли люди с ведрами. Едва ли это поможет против заклинания, но старый генерал держал всю оборону города под контролем, и я почти видел его присутствие в каждом коротком движении, в каждом своевременном жесте, в каждом молчаливом усилии.
Имп разразился длинной очередью из автопушки и лающими очередями из крупнокалиберных пулемётов. Я перемалывал весь сектор где засёк вражеского Восходящего. Масса идущих на штурм ургов, словно запнулась о мой огонь, а потом и вовсе от неё полетели в стороны и вверх неаппетитные клочья.
479
Особняк встретил меня обманчивой тишиной, какая бывает лишь за мгновение до катастрофы или сразу после того, как смерть прошла мимо, задев плечом, но не остановившись. Внешне всё выглядело так, словно никакой осады не существовало вовсе. Если бы не глухие, утробные раскаты артиллерии, доносившиеся со стороны Гранитного Замка, можно было бы легко уверить себя в мысли, будто я вернулся не со стены, где воздух спёкся от жара, а с поздней прогулки по мирным набережным каналов, где единственная угроза существованию — поскользнуться на влажной брусчатке. Ровный, тёплый свет ламп на солнцекамне заливал стены, не дрожал и не мигал, однако от этого домашнего уюта мне стало не легче, а, напротив, тревожнее. Разум, разогнанный боем, привыкший искать подвох в каждом движении тени, отказывался принимать покой, подозревая ловушку.
Я переступил порог и замедлил шаг. Спешить пока было некуда и незачем, да и ноги налились усталостью. Всё же домой я попал впервые с того момента, как закрутилось. Сколько древо-дней прошло? Три? Четыре?
Коридор встретил меня густым, плотным запахом жареной рыбы, смешанным с горьковатым дымком пряных трав и речных водорослей. Так пахнет в жилищах Народа Белого Озера, когда они встречают своих мужчин после рейда — молча, деловито, выставляя на стол всё лучшее и не задавая лишних вопросов о планах на завтра, ибо само это «завтра» ещё нужно заслужить. В глубине дома звякнула посуда, в трубах зашумела вода, и обыденные звуки внезапно прозвучали для меня громче канонады. В них заключалась та самая жизнь, отказывающаяся сдавать позиции перед лицом уничтожения.
Из боковой комнаты вышла Дана. Двигалась она с той особой, плавной уверенностью хозяйки, для которой я, несмотря на все права владения, оставался лишь гостем — важным, уважаемым, но всё же пришлым элементом в её упорядоченном мире. На супруге не было ничего, кроме юбки. Верхняя часть тела оставалась обнажённой, и длинные серебряные локоны, собранным небрежным узлом на затылке. Тот лёгкий озёрный шёлк, что обвивал её бёдра, казался не нарядом, а лишь уступкой привычке, необязательной условностью, от которой можно избавиться в одно мгновение, если потребуется шагнуть в воду и плыть. Она не прикрывалась от моего взгляда, но и не выставляла себя напоказ. В ней жила та первобытная, совершенно чуждая нашему жеманному миру естественность женщин Народа Белого Озера. Чувство стыда здесь отсутствовало напрочь, уступая место ясной, холодной мысли. Тело — не предмет для праздного любопытства или порока, а инструмент, столь же необходимый и функциональный, как остро отточенный нож или надёжное весло.
— Господин, вы опять пропитаны запахом пороха и пота, — произнесла она.
Голос её звучал ровно по-домашнему буднично, словно мы обсуждали необходимость вытереть грязные сапоги, а не тот факт, что я лишь полчаса назад поливал ургов из тяжёлого огнемёта.
