Передо мной разворачивалась картина того, что принято называть высоким слогом «ратный труд». Но вблизи это выглядело иначе. Тяжёлая, грязная, совершенно некрасивая и уж точно абсолютно лишённая всякой романтики деятельность. Нелёгкая работа, кровь, пот, мат, грязь и смерть.
Я мысленно поставил галочку в своём бесконечном списке наблюдений. Назначить Витора ван дер Киилa на роль командующего гарнизоном было одной из немногих моих идей, которыми действительно, без дураков, можно гордиться. Этот старый служака умел превращать липкий страх в чёткое расписание вахт, животный хаос — в геометрический порядок, а дрожащую толпу гражданских — в слаженные боевые подразделения. Справился бы я сам с такой задачей? Наверняка. Мой разогнанный интеллект позволял решать и не такие ребусы. Но совершенно точно, что не так хорошо, не с такой дотошной педантичностью, как этот опытный генерал.
Командный пункт разместили на небольшом, продуваемом ветрами выступе, где крепостная стена делала резкий поворот под острым углом. В вершине луча «звезды». Там жались друг к другу фельдъегеря — точнее, те жалкие остатки, что из них уцелели, — и несколько корректировщиков с длинными подзорными трубами и треногами дальномеров. Они работали почти молча, скупо обмениваясь жестами, двигаясь так слаженно, словно репетировали эту осаду месяцами, готовясь к ней как к главному спектаклю своей жизни.
Связи не было. Алексей клятвенно обещал наладить партию воксов, но пока их не было. Пришлось импровизировать. Я открыл внешний аудиоканал Импа и, не колеблясь, выкрутил звук на максимум, до предела. Да, урги меня тоже услышат. Ну и пусть. Пусть слышат и трепещут. Когда имп заговорил, это напоминало рёв иерихонской трубы или удар гигантского колокола, возвещающего конец времён.
— КОРРЕКТИРОВЩИКИ, СЛУШАТЬ МЕНЯ! — рявкнул Имп так, что вибрация прошла по самому фундаменту, отдаваясь в подошвах сапог защитников. — ПРИГОТОВИТЬСЯ К ПЕРЕНОСУ ОГНЯ!
Люди на бруствере вздрогнули, обернулись, ища источник голоса. Несколько бойцов инстинктивно пригнулись. Остальные лишь криво, устало ухмыльнулись. Уже привыкли.
Я отсёк лишние эмоции и сосредоточился на потоке данных с сенсоров. Мир перед моим внутренним взором преобразился. Картинка стала резкой, контрастной и холодной, как рентгеновский снимок неизлечимой болезни. Урги скапливались в трёх зонах штурма. Они шли не общей бесформенной массой, а концентрировались в узлах, словно опухоли. Я заметил группы с грубыми осадными лестницами. Штурмовые отряды сгрудились за ними, дыша друг другу в затылок. Вот чего категорически, под страхом смерти нельзя делать, когда твой противник обладает системами залпового огня, так это топтаться всем стадом на одном пятачке. Глупцы. Один точный удар — и всех их можно помножить на ноль.
Урги уже волокли свои длинные лестницы, наклоняя их под углом, тщетно пытаясь прикрыться щитами от свинцового дождя. Вторая волна штурмующих стояла чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, готовая в любой миг броситься в бой, чтобы развить успех или умереть на телах товарищей. А за пределами дальности выстрела из стрелкового оружия, в безопасной, как им казалось, дали, топтались урги из третьей волны. Они держались плотными, тёмными кучами, и там, среди них, мелькали подозрительные фигуры — высокие, в полной броне, с посохами в руках и странной, слишком ровной, неестественно горделивой осанкой.
Восходящие. Или их подобия у этого племени уродов. Это один из них, без сомнения, устроил на стене пожар, погубивший парней. Это их колдовство жрало камень.
Да, урги давили нас числом, давили дешёвым мясом, но у этого кровавого бардака была голова. Кто-то, обладающий холодным, расчётливым разумом, управлял Ордой. Однако я не видел ни главнокомандующего, ни ставки, ни шатра с флагами. Даже гонцов или посыльных, снующих туда-сюда, заметно не было. Враг был хитёр, он прятал своё лицо, и оттого становилось ещё более жутко. Мы играли в шахматы со тьмой, и тьма пока не спешила открывать свои фигуры.
478
Цель в тот миг передо мной стояла предельно простая и жестокая, как приговор, вынесенный без апелляции, потому что времени на тонкости уже не оставалось. Нужно было не дать лестницам лечь на камень. После этого гребень стены превратиться в кровавую баню, где ополчение будет гибнуть не за город, а за каждую пядь на стенах. И в этом случае мы проиграем. Ургов намного больше сем защитников. Намного… Сбить ритм штурма так, чтобы Орда снова упёрлась лбом в цену, которую не захочет платить прямо сейчас, пока у нас ещё есть чем отвечать.
Задача, как водится, была не в том, что у ургов подавляющий численный перевес, к этому можно привыкнуть, если достаточно часто смотреть вниз со стены, а в том, что они лезли уже не стадом, как в первый раз, а действовали по плану и как единый механизм. Три волны, каждая со своей задачей, каждая прикрытая другой, и среди серой массы те фигуры, что стояли ровнее остальных, будто в чужой крови им было уютно и привычно, словно это не поле боя, а тренировочный плац. Они уже показали зубы, и мне хватило одного взгляда на горящий сектор, чтобы понять, что следующий такой удар может лечь точнее и больнее, если я промедлю и дам им минуту на пристрелку по нашей слабине.
Катастрофа, по сути, уже случилась до того, как я пришёл. Башня, где ещё вчера работал пулемётный расчёт, пылала, превращённая чужим заклинанием в факел, и этот огонь был не обычным пожаром, а демонстрацией, что среди ургов есть те, кто способен заставить пылать даже гранит, априори гореть неспособный, а значит, способен жечь и людей так, что от них не останется даже пепла.
Я навёл прицел на первую точку сбора, где урги сгрудились с лестницами, как тараканы вокруг корки хлеба, и если таракана можно раздавить ботинком, то здесь ботинком был я, а раздавить надо было быстро, пока они не смекнули что к чему и снова не расползлись по углам. Лестницы торчали над их головами, как длинные причудливые кости. В прицельной оптике это выглядело почти символично, будто сама Орда несла на плечах собственные ребра, заранее приготовленные для погребального костра.
— РАКЕТНЫЙ ЗАЛП. ПЕРВЫЙ УЗЕЛ, — сказал я больше себе, чем кому-то, потому что людям сейчас не нужны были мои сомнения, им нужны были действия, а сомнения я оставлял в кабине, где они могли жить без свидетелей.
Имп будто облизнулся, и в этом коротком, едва уловимом ощущении, переданном вибрацией по пилотскому креслу, было нечто звериное, кровожадно-радостное, как у цепного пса, которого наконец-то спустили и дали команду «Взять».
Ракетные блоки на его плечах и подвесах на спине клацнули, как зубы, и я поймал себя на странной мысли о том, что этот механизм пусть даже такой грозный пугает меня намного меньше, чем Рунные заклинания, потому что с механизмами хотя бы всё ясно, они убивают по законам физики, а Звёздную Кровь я до конца не понимал. Может именно поэтому я и оттягиваю их применение на самый последний случай?
Боевой мех дал залп, не один выстрел и не красивый одиночный удар, а настоящий веерный поток. Воздух сначала робко замер, словно прислушиваясь, а потом был разорван на лоскуты.
Ракеты ушли веером. Белые хвосты дыма перечеркнули серое небо, и эту секунду тишины, которая всегда бывает перед тем, как мир станет хуже, я прожил до конца, удерживая прицел и не позволяя себе даже моргнуть. В момент прилёта земля вспухла огнём и встала на дыбы. Лестницы взлетели щепками вверх, ургов разметало в стороны так, будто их не было вовсе, и там, где секунду назад стояла плотная, живая масса, возникла каша, дым, клочья, обломки, куски щитов, которые вдруг стали бессмысленными, потому что щит, потерявший руку, перестаёт быть щитом и становится бесполезной доской.
И почти без задержек после ракетного залпа, словно по нотам, пришел артудар. Никаких чудес или везения. Витор заставлял артиллеристов отрабатывать все действия так же педантично, как выставляют караулы в холодную ночь, понимая, что если караула не будет, то утром город погибнет. Он передрессировал расчёты гаубиц так, что те просто продолжили делать свою работу, когда заварилась каша. И выполняли они свои задачи хорошо.
