— Магистрат… дальше пусто. Хоть в десять раз ускорим, смешивать станет нечего.
— Складские остатки? — спросил я. — Подвалы, мастерские, обмен?
Он мотнул головой.
— Всё уже вымели. Днём принесли то, что нашли. Больше нет ничего.
Механик скрипнул зубами.
— Можно поскрести по батарейным запасам, — сказал он. — Отнять у артиллерии, и сделать ещё ракеты. Но тогда артиллерия встанет.
Он предложил это спокойно, но в этом спокойствии послышалась просьба: вы решение как-нибудь сами примите магистрат. Пусть вина ляжет на магистрата, а не на простого механика.
Кивнул ему и шагнул к первой ванне, хотел проверить температуру и осадок, когда в ангар влетел вестовой. Он был мокрый от пота, рубаха липла к спине, дыхание рвалось из груди короткими хрипами. Фельдъегерь ловко обогнул тележку, задел плечом рабочего, пробормотал извинение и пошёл прямо ко мне. Глаза у него бегали, но ноги держали курс.
— Орда подтянула лагеря ближе к стене, — выдавил он. — Ночью. Они встали плотнее. Притащили лестницы. Пристрелка по стене скоро начнётся. Осадных машин не видно. Похоже, Восходящие ищут место, где проломится.
Слова сразу переставили приоритеты. Ангар стал тылом. Стена вышла на первое место.
— Когда началось движение? — спросил я.
— Часа два назад. Посты заметили, пока смена на валу менялась. Потом увидели лестницы.
— Лестниц сколько? — спросил я.
Он сглотнул.
— Много. Длинные. Их тащат группами, под прикрытием. Похоже, готовят удар сразу по нескольким участкам.
Я подошёл к стеллажу с заготовками для ракет. Трубы, стабилизаторы, корпуса. Мелом отмечены швы и крепления. Повернулся к механику.
— Химическое производство останавливай, — сказал я. — Кто годится из людей, на производство ракет ставь. Остальных на подвоз боеприпасов и на прессы. Имп готовьте к ракетному удару. Заряжайте. Боеприпасы подвозите к стене.
Механик вдохнул, собираясь поспорить, но слова застряли у него в горле. Он проглотил их и кивнул.
Я повернулся к вестовому.
— Беги к корректировщикам на батарее, — сказал я. — Передай: после моего первого залпа артиллерия переносит огонь. Надо отсечь штурмовую группу и перемолоть их. Если Восходящие ургов окажутся на стене — всё пропало. Так что пусть стволы не берегут.
Вестовой выпрямился. На его юном лице на секунду проступило взрослое выражение.
— Исполню, командир, — сказал он и рванул обратно, выбирая путь между тележками.
Я посмотрел ему вслед, потом на ванны, на пустые мешки, на людей, которые снова взялись за работу и понял, что пора снова в имп.
477
Люк, тяжёлый и бронированный, захлопнулся над моей головой глухо и окончательно, словно крышка гроба, отрезая меня от живого мира, от воздуха, от права дышать свободно. В нос ударил густой, застоявшийся дух кислого мужского пота. Я брезгливо поморщился, чувствуя, как этот запах въедается в поры. Здесь, в тесном чреве боевой машины, я находился не столько в кабине пилота, сколько в железном капкане, который сам себе и соорудил. А ведь можно было пустить сюда уборщика, простого парня с ведром мыльной воды и тряпкой, чтобы он вычистил здесь всё и протёр… Но нет, это решительно невозможно. Кто поручится, что вместе с тряпкой эта «дрожащая тварь» не пронесёт сюда магнитную мину или не подрежет, дрожащей от страха рукой, какой-нибудь жизненно важный кабель? Паранойя? Да, пожалуй… Но сколько раз от этой моей паранойи зависело выживание, и не только моё?
Нейрошлем, опустился на голову, заняв своё законное место. Тяжёлая машина приняла меня в себя без вопросов, без жалости и деловито, как грузовая лебёдка принимает очередной ящик. Щелчок, гудение, вспышка боли в затылке — и началось нейросопряжение. Запахи, звуки, тактильные ощущения живого тела — всё это отступило на задний план, стало несущественным, ибо теперь у меня было тело иное — стальное, многотонное, смертоносное.
Мой механический демон, ворчливо прогудел, прогоняя диагностические импульсы по гидравлике и синтетическим мышцам. В этом низком, вибрирующем гуле мне послышалась знакомая, почти животная, кровожадная нетерпеливость. Он жаждал действия. Имп застоялся. Ему хотелось рвать и давить.
— ДОКЛАДЫВАЮ О ГОТОВНОСТИ К ДВИЖЕНИЮ, — его голос, лишённый человеческих интонаций, прогремел прямо в моем мозгу, минуя уши. — РАКЕТЫ ЗАРЯЖЕНЫ. БОЕКОМПЛЕКТ ОГРАНИЧЕН.
Короткий доклад прозвучал сухо и безнадёжно.
— У нас всё ограничено, имп, — буркнул я, не разжимая губ, отвечая мысленно, — и совесть, и патроны, и время жизни. Поехали потихоньку.
В следующий миг мир качнулся. Многотонная громада, повинуясь моему импульсу, пришла в движение. С лязгом и скрежетом я вывел меха из полутёмного ангара и шагнул на улицу, сразу почувствовав, как мостовая отозвалась дрожью на каждый мой шаг. Люди внизу брызнули в стороны маленькими суетливыми точками, прижимаясь к стенам домов. В этом бегстве я уже не заметил того панического ужаса, что владел ими в первый раз. Привыкли. Человек ко всему привыкает — вот лучшее определение человека. Они свыклись с пятнадцатиметровым чудовищем, вышагивающим по их городу, как помещик по своему имению. Война стала для них бытом, поселилась рядом с овощными лавками, колодцами и серым бельём, уныло сохнущим на ветру.
За лабиринтом городских кварталов, уже работала, надрываясь, дальняя канонада. Глухие, ритмичные удары шли волной, отдаваясь глухой болью в грудной клетке. Артиллерия долбила методично, мерно, перемалывая чужое мясо в кровавые ошмётки. Работада мясорубка бога войны.
Я ускорил шаг, заставляя сервоприводы выть от напряжения. И всё-таки, всё-таки мы опоздали! К стене мы явились на несколько драгоценных минут позже, чем требовала обстановка.
Сначала я увидел неестественно яркий огонь. О, это был не тот добрый костёр, к которому жмутся озябшие путники в ночи. Это был злой и абсолютно неправильный пожар. Он не танцевал, не отбрасывал искр, а вгрызался в гребень стены, где и гореть-то нечему. Один сектор стены уже пылал этим жутким пламенем, горящим без всякого топлива, вопреки законам физики. С бруствера вниз стекала, шипя и пузырясь, раскалённая каменная крошка. Что же говорить о защитниках? О тех несчастных, что оказались там под ударом? Они сгорели… Обратились в пепел раньше, чем успели осознать свой конец. Скорее всего и похоронить будет нечего.
Потом пришёл звук. Короткий, обрывающийся на высокой ноте визг — страшный, нечеловеческий, — и следом глухой, влажный хлопок, будто кто-то с размаху ударил ладонью по мокрому холсту. Низкое коренастое строение башни, призванное служить укрытием, вспыхнула, превратившись в факел. Камень горел так, словно его годами вымачивали в нефти. На площадке у основания корчился один из бойцов расчёта. Я увидел его через оптику с пугающей чёткостью. Лежал он на ступенях, неестественно запрокинув голову, рот распахнут в беззвучном крике, обнажая чёрный провал гортани. Заклинание обожгло его мгновенно, скомкало и почернило, как шаловливая рука ребёнка сжигает бумажного солдатика над свечой. Страшный конец.
Кто-то на гребне стены хрипло прокричал команду. Оборона держалась, скрипела, но не трещала по швам. Героизма с развевающимися знамёнами я не наблюдал. Всё держалось на системе и железной воле, в которой чувствовалась тяжёлая, опытная рука старого генерала.
Пулемёты лаяли коротко, зло, и экономно. Они не сыпали свинцом в белый свет, как в копеечку, надеясь на авось, а били прицельно, высекая смерть в узких секторах, где действительно скапливалась серая масса ургов. Оперённые болты и варварские стрелы врага шуршали по камню, бессильно звякали о мои бронепластины, нанося лишь царапины гордости Импа. Ополченцы же, эти вчерашние лавочники и ремесленники, уже не удивлялись несметному числу врагов. В их глазах не было страха перед бездной — была лишь угрюмая решимость. Они смотрели на ургов не как на демонов, а как на налипшую грязь, которую нужно, просто необходимо выскрести из-под ногтя, чтобы жить дальше. Они грамотно укрывались за зубцами и не забывали огрызаться огнём из ручного оружия. И часто у них это получалось довольно эффективно.
