Локи придвинул вторую стопку. Она оказалась толще, листы в ней лежали неровно, а края были затёрты, будто их таскали по карманам, по лавкам, по рукам, и каждый следующий человек оставлял на бумаге свой след.

— Что это?

— А тут жалобы в магистратуру, — продолжил Локи. — Рыба есть, выдачи нет. Очереди к складов не расходятся уже сутки. Ночью воры лезут к складам. Красная Рота их взяла под контроль, но из магистрата пришло распоряжение никого не убивать. Поймаем, бока намнём и отпускаем.

— Беда…

Анджей развёл руками.

— Люди, Кир. Животы у людей пустые, а если и голова при пустом брюхе бестолковая, там зарождаются дурные фантазии.

Слова он подобрал простые. Впрочем, других и не требовалось. Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение, знакомое и злое. Враг за стеной оставался врагом, с ним ясно. Но свои… Свои сумели устроить такую возню, что враг мог бы даже обидеться на конкуренцию.

Я почувствовал, как внутри что-то сжимается. Знакомая злость, та самая, что поднимается, когда видишь человеческую самодеятельность в самый неподходящий момент. Не злоба на врага за стеной — с ним всё ясно, он враг и точка. А раздражение на своих, на тех, кто умудряется создавать проблемы там, где их и так хватает с избытком. Люди всегда найдут способ усложнить себе жизнь, даже когда смерть стоит у порога.

Я откинулся на спинку стула и какое-то время слушал, как в башне живёт утро. По коридору прошаркали сапоги. Скрипнула дверь. Внизу кто-то спорил шёпотом. За окном кричали озёрные дрейки, слетевшиеся на падаль, их крики звучали особенно мерзко и голодно.

— Анджей, — сказал я и положил ладонь на стопку с нормами, будто придерживал её, чтобы не разлетелась. — Позови Дану. Пусть приходит в Речные Башни, и пусть поторопится.

Локи слегка наклонил голову, и по его лицу пробежало выражение, будто он уже придумал три шутки и выбирает, какая из них самая скабрезная, чтобы выстрелить ей.

— Дану? — переспросил он, встретив мой мрачный взгляд. — Она дома ребёнком сидит.

Меня на секунду кольнуло, потому что от слова «ребёнок» в голове всегда всплывает простая картинка. Тёплое тельце, сонное сопение и запах молока. В осаде такие запахи раздражают сильнее, чем дым. Они напоминают о том, что ты защищаешь не городские сооружения и коммуникации, а людей. Я видел сына всего раз. Может это не я замотался, а просто такой плохой из меня отец?

— Пусть передаст ребёнка сёстрам. Их там шестеро, как-нибудь справятся и без неё, — ответил я. — И пусть приходит. У меня есть работа для неё, и работа срочная.

— Можно поинтересоваться какая? — насторожился Локи, и в его тоне послышалась не дерзость, а осторожность.

Вот, Анджей хороший отец своим дочерям. Сумел и замуж их выдать, и приданным обеспечить, и воспитать. И сейчас он осторожничает не просто так, а переживает за старшую свою дочь. Я хоть и сделал для него многое, до сих пор пугаю его. И не только его.

Я поднял листы с нормами, поднёс ближе к лицу, снова опустил на стол и понял, что вглядываюсь в цифры, как в лицо врага.

— Пока урги копят силы и ждут, — сказал я, — мы обязаны обеспечить город и бойцов питанием. Поддерживать порядок. Город живёт, пока он ест и пока он слушается.

— Это всё прекрасно, Кир, — прищурился он. — Но при чём здесь Дана? Не лучше ли ей остаться с малышом?

— Нам нужно кое с кем переговорить ты и Дана нужны мне для этого.

Он поднял бровь.

— Ты снова хочешь переговорить с озёрниками? — уточнил он, и это прозвучало как диагноз моего психического здоровья.

— Хочу, — подтвердил я. — И хочу сделать это правильно. У озёрных свои правила, своё наречие, свои привычки. Ты в торговле понимаешь больше меня. Дана знает их традиции и владеет языком.

Локи помолчал и почесал ногтем подбородок.

— Народ Белого Озера любит город, — сказал он наконец. — Город озёрникам доверия не даёт. У многих память длинная и тяжёлая.

Мне захотелось стукнуть ладонью по столу, и я опустил её на столешницу, только без театральщины, просто чтобы сбросить напряжение из кисти. Дерево отозвалось глухо.

— Дана наполовину их кровь, — произнёс я. — И племянница их Кинга. А мы с тобой через неё тоже становимся его роднёй. Вот пусть родня поможет родне, пока у стен Орда.

Локи посмотрел на меня со значением, как смотрят на человека, который решил влезть в реку зимой и уверяет, что вода будет тёплой.

— Хорошо, — легко согласился он. — Я пошлю за Дану.

Он развернулся и вышел. А я остался в комнате наедине с бумажными завалами. Отчёты обещают порядок. Вот только, порядок держится ровно до тех пор, пока люди верят, что он существует.

Дана пришла спустя час. На ней был простой плащ и платье горожанки, волосы собраны так, как собирают их, когда нет времени на зеркало. Но всё рано, выглядела она сногсшибательно. Моя старшая супруга остановилась у стола, положила ладонь на край и посмотрела на бумаги, будто уже понимала, что там.

— Озёрные должны кормить город рыбой, водорослями. И что там ещё у них есть съестного? Сейчас сгодится всё, — сообщил я ей, откинувшись в кресле. — На постоянной основе, пока продолжается эта осада.

Она медленно кивнула, и по этому кивку стало ясно, что она уже прикидывает, что нужно будет сказать.

— Они любят, когда условия звучат ясно, — ответила Дана. — Они презирают пустые слова.

— Значит, не будем говорить лишнего, — усмехнулся я.

474

Мы вышли из Речных Башен, когда день уже перевалил за половину, но игг-света от этого не прибавилось. Небо висело низко, серое, как поношенная солдатская шинель. На площади стояли телеги, люди возле них двигались вяло, молча, и лица у них были какого-то землистого оттенка. Никто не кричал, не ругался — город притих, словно больной в жару.

Я повёл всех к набережной, где начинались каналы. Охрану решил брать. Это лишний шум, лишние глаза, а толку сейчас от гвардейцев чуть. Мы с Локи, в форме Красной Роты и с оружием напоказ, выглядели как двое наёмников, коих сейчас по Манаану шатается без счёта, и на которых горожане стараются не глядеть. Дана же, идущая чуть сбоку, в своей простой одежде казалась обычной женщиной, вышедшей с кухни по хозяйственной надобности.

В узком проходе между домами потянул сквозняк — сырой, пахнущий тиной и близким озером. Где-то наверху хлопнула ставня, звякнула цепь, загремело ведро. Эти простые, домашние звуки вдруг кольнули меня странным чувством. Война, кровь, существа из Бездны, а жизнь — вот она, цепляется за свои мелочи, скрипит несмазанными петлями. Я глубоко, до боли в рёбрах, вдохнул холодный воздух, пытаясь выгнать из легких кабинетно-бумажную затхлость. Расслабляться было рано. Вернее сказать, совсем нельзя.

Слева, в тени навеса какой-то лавки, двое мужичков в грязных кожаных фартуках шептались, озираясь по сторонам. Слова их падали в грязь на мостовой тяжело и гадко.

— На складах добра полно, а нам шиш…

— Вчера ночью тащили оттуда мешки, сам видел. И ведь ни души вокруг, ни стражи…

Я прошёл мимо, не поворачивая головы. Слухи ползут быстрее чумы. Если не дать им хлеба и не наладить распределение, через две недели горожане начнут жрать друг друга.

На набережной дышалось легче. Здесь пахло рыбой, мокрым деревом и той особой, речной свежестью, которая всегда обещает перемены. Мы подошли к старым причалам и рыбным пакгаузам, стоящим у самой воды. У свай, на корточках и на ящиках, сидели Люди Белого Озера. Их присутствие здесь было столь же естественно, как присутствие чаек. Воины сидели неподвижно, глядя на тёмную воду. С горожанами они не смешивались, а те, в свою очередь, обходили озёрников стороной, боязливо косясь на их странную чешучатую кожу, перепончатые пальцы и обильный арсенал средств убийства.

Дана, не замедляя шага, подошла к ним. Короткий обмен гортанными звуками, быстрыми, как всплеск рыбы, — и один из воинов, не говоря ни слова, мягко соскользнул с причала в мутную воду канала. Круги разошлись по поверхности и пропали.