Он шагнул ближе. Но в этом не было вызова или наглости. Только упрямо, с каким подходит к горну мастер, знающий своё дело.

— Ага, не заскучал… — сказал Энос и щербато улыбнулся. — Рабочие их сталелитейного хотят в Красную Роту. Винтовки нам выдали на складах. Мы дисциплинированные и старательные. Хотим встать под знамёна Красного Генерала.

Я молчал секунду. В голове всплыли старые картины. Забастовки у ворот завода, крики, ссоры с Пипой, мои собственные слова, сказанные тогда с холодной жёсткостью, и наконец, грохот пулемётов. Безоружная толпа падает скошенная очередями. Мы не были друзьями. Пожалуй, что были даже на разных берегах реки, которая разделяла город на тех, кто приказывает, и тех, кто выполняет.

— Ты уверен, что не перепутал, кому ты это говоришь? — спросил я. — У нас с тобой и другими рабочими были разногласия. Серьёзные такие разногласия. Из-за них я и получил своё прозвище.

— Ага, — сказал Энос. — Были. Ты тогда. сударь…

Он сделал паузу, подбирая слово, чтобы не нарываться.

— Резко разговаривал. Ещё резче себя вёл.

— Я тогда не разговаривал, — ответил я. — Я решал проблему. Разговорами войны не выигрывают.

Он кивнул. Это было важно. Спорить он умел, но сейчас он не спорил.

— Мы тоже тогда решали, — сказал Энос. — Только у нас не было оружия. Только голые руки, упрямство и злость, ага. Злость — плохой советчик, но иногда это единственное, что остаётся.

Один из рабочих сзади кашлянул. Тихо, сдержанно. Я видел, как они смотрят. Не на мои сапоги, не на титул, вышитый на манжетах. На меня. Как на инструмент, который либо спасёт их, либо нет. Без иллюзий, без надежды на чудо.

— Почему в Красную Роту? — спросил я. — У вас есть гвардия. У вас есть Дом. Есть баронесса. Ополчение…

Энос выдохнул и сказал медленно, будто забивал гвоздь в твёрдое дерево:

— Потому что тебя мы знаем. Ты жёсткий. Ты честный в том смысле, что не врёшь о цене. И тогда не врал. С остальными… ага… мы не понимаем, что у них в голове. У них герб на груди, а у нас копоть под ногтями. Мы с ними не одним воздухом дышали. А ты… ты дышал тем же воздухом, что и мы. Только не в цехах, а на поле боя. И тогда пришёл к нам один. Говорить…

Я посмотрел на винтовки. На ремни, перекинутые через плечо. На усталые лица. Нет, этих не сломать и не отговорить.

— И что ты хочешь, Энос? — спросил я. — Чтобы я вам поверил и пустил в строй? После всего, что было? Мне не зазорно. Я пришёл вас попросить тогда, верно. Но ты помнишь что было дальше? В меня стреляли. Один из ваших.

— Я хочу, чтобы ты нас использовал, — ответил он прямо, без обиняков. — Потому что урги придут и за нами тоже. Они не будут спрашивать, кто у нас правый, кто левый. Они просто сожрут. Всех. И дворян, и рабочих. Для них мы все — мясо.

Это была правда. Простая, грубая, лишённая изящества, потому что правда редко бывает красивой.

Я постоял, слушая город. В Гранитном Форте с закрытой позиции ухнули орудия — раскатистый звук прокатился над городом. Недалеко скрипела телега с ранеными. Где-то заплакал ребёнок, которого ещё не успели вывезти на острова.

Решение я принял, не из-за того, что в одночасье начал доверять этим людям. Я принял их потому, что особого выбора не было. В таких условиях доверие заменяет расчёт. На расчёт — единственная надежда.

— Хорошо, — сказал я. — В Красную Роту. Только запомни, Энос. Первый, кто устроит мне внутри города ещё один фронт, пойдёт висеть там же, где повис взяточник. На площади. Верёвки у меня знаешь сколько?

Энос кивнул сразу. Без обиды, без колебаний. Он понимал этот язык. Язык силы и последствий.

— Ага, представляю, сударь, — ответил он. — Только, мы не за этим пришли.

— Тогда слушай, — продолжил я. — Сейчас ты собираешь всех своих. И все идёте в Гранитный Форт к генералу ван дер Киилу. Он вас распределит по отрядам и научит выполнять приказы. Его приказы и приказы других офицеров выполнять. Мне нужны бойцы. Всё понял?

— Ага, — сказал Энос. — Понял-понял.

Я посмотрел на их лица ещё раз. Взрослые мужчины, у которых вчера была смена на заводе, а сегодня — война. Мир умеет ускорять карьеру, и эта новая должность — солдат — не сулит ни премий, ни выходных.

— И ещё, — добавил я. — Забудь про старые счёты. Если у тебя внутри осталась злость на Дом ван дер Джарн, оставь её для ургов. Иначе она сожрёт тебя раньше, чем враг.

Энос почесал подбородок, будто решал задачу на разливке.

— Ага, — сказал он наконец. — Злость у нас теперь одна. И адрес у неё один.

Я развернулся и пошёл к стене. За моей спиной рабочие уже перестраивались — неловко, зато быстро. Они хотели быть частью силы, что защитит их семьи. Люди всегда хотят быть частью силы, когда к ним идёт смерть. Это не трусость и не героизм, а древний инстинкт — цепляться за то, что ещё держится, пока мир вокруг рушится.

Я поднялся на бруствер. Орда не спала, но и не лезла на очередной штурм. Похоже было на то, что урги просто копили массу, как река копит воду перед плотиной.

Нужно купить городу время. Любой ценой, которая не убьёт нас раньше, чем ургов. Хотябы пока не завершится эвакуация.

Смешно, что я называл это ценой. Цена подразумевает, что покупка реальна, что есть продавец и покупатель, договор и расплата. А здесь я, похоже, торговался с приливом — с силой, которая не знает договоров, не признаёт монет и рано или поздно всё равно зальёт берега. Но я всё равно продолжал торговаться.

473

Утро в Речных Башнях начиналось с цифр. Жёлтые листы тростниковой бумаги лежали на столе солидной опрятной стопкой, и от этой аккуратности становилось только хуже, потому что такая педантичность в бардаке осады всегда напоминает о кладбищенских рядах. За окнами отдалённым шумшм прибоя гудела Орда, совсем незлобно, но упрямо и терпеливо.

Локи мне сообщил, что в замке мне как магистрату положен кабинет и он, как выяснилось, уже начал его осваивать, как член моей команды. Убедившись, что городу не грозит немедленный штурм, я решил проверить что за кабинет мне выделили. Что сказать? Ван дер Джарны не просто умели жить с размахом, но ещё делали это со вкусом потомственных аристократов. Резная мебель и витражные окна на этаже под самой крышей. Кого я обманывал? Мне просто хотелось немного отвлечься от грязи и крови войны. Всё что мне было нужно посидеть в тишине и одиночестве. Но осуществить этот коварный план мне не дал Локи.

Он принёс ещё стопку. Его грубые руки держали документы так осторожно, будто он держал не бумагу, а хрупкий сосуд. Он аккуратно положил их на край стола и отдёрнул пальцы, будто боялся запачкаться чужой бедой. На нём была надета форма и броня Красной Роты, как и на мне, в случае штурма мы были готовы сорваться и бежать на стены. И всё равно аккуратист Локи умудрялся выглядеть так, словно даже голод и война обязаны сперва получить у него разрешение.

— Норма провизии на гарнизон, — сказал он, уловив мой вопросительный взгляд. — На раненых, на лазареты, на семьи, кого ещё не вывезли на острова. Я попросил оформить в табличном виде. Э-э… чтобы нагляднее было.

Он говорил спокойно, с ироничной насмешкой, которую подпускал в голос при каждом удобном случае, и от этого становилось проще дышать. Люди состоят из этих мелочей и привычек. У одного религия вырывается молитвой, у другого привычка постоянно поправлять ремень, у третьего — колкости, произнесённой в правильный момент.

Я провёл ладонью по верхнему листу. Бумага была тёплой от его рук и пахла тростником, чернилами и чем-то канцелярским, что в мирной жизни казалось бы пустяком. Сейчас в каждой цифре сидела чужая жизнь, и это ощущалось физически, словно цифры приобрели вес.

Холодная арифметика прижала к стулу сразу, как только начал бегло просматривать таблицы. Расходы на лазареты тянулись отдельной строкой. На гарнизон, на семьи, на эвакуацию. У каждой строки стояла своя цена. В ней не было жалости. Жалость и милосердие вообще редко помещаются в таблицы заполненные убористыми данными.