Гарри кивнул, коротко.

— Броган, — сказал я. — Ты, как обычно, отвечаешь за всё. За старшего.

Броган недовольно хмыкнул, но ответил без промедления.

— Считайте, что уже выполнено, командир.

Броган усмехнулся уголком рта. Похоже, это было единственное, что ему нравилось.

— Вы двое, — сказал я гвардейцам, которых не знал. — Ваша задача простая. Слушать приказы. Выполнять их. И выжить. Я с вами всеми ещё не закончил.

Они переглянулись.

— Всё, — хлопнул в ладоши я. — Выполняйте.

Они развернулись и вышли. Я дождался, пока дверь закроется, и только тогда позволил себе выдохнуть.

472

Пипа смотрела на меня, и в её взгляде таилась та самая немая, извечная загадка, которую задаются все, кто видит, как человек принимает решения под гнётом обстоятельств. Откуда берётся эта ясность в хаосе? Как удаётся не сломаться, когда каждый новый час приносит лишь ухудшение обстановки? Почему воля не превращается в прах, как та стена на южном бастионе? Я не ответил. Ответ был бы слишком прост и потому неприятен. Я не ломался лишь потому, что ломаться было некуда. Ни вперёд, ни назад. Если только вглубь себя, но там у меня давно холодная пещера, где эмоции замерзают, а разум работает, как механизм, отсчитывающий секунды до следующего удара.

— Это не всё, — произнесла баронесса, и голос её дрогнул на последнем слоге. — Разведка принесла отчёт.

Она кивнула писарю. Тот подскочил, словно его толкнули в спину невидимой рукой, и подал лист плотной тростниковой бумаги. Его пальцы дрожали от боязни ошибиться в мелочи перед властью. Я чуть не засмеялся. За стеной Орда людоедов, а он боится перепутать бумажки. Люди порой выбирают очень странные приоритеты. Боятся, например, оплошности в слове, когда за стеной кипит такая бойня, что от криков звенят стёкла в окнах.

Я пробежал глазами строки. Как и ожидал, там не было ни прикрас, ни утешений. Только факты, выписанные чётким, безжалостным почерком. Урги окончательно перекрыли все сухопутные пути. Дороги под их контролем. Засады на каждой переправе. Наши вылазки натыкаются на сплошные цепи патрулей. Ни один караван не проходит. Последний, что пытался прорваться, нашли утром — тела разбросаны вдоль дороги, а телеги сожжены дотла.

Я поднял взгляд от бумаги.

— Вот теперь действительно неприятно, — сказал я, и слова прозвучали глухо, будто я произнёс их не для неё, а для самого себя. — Что-то ещё, баронесса?

Пипа сжала карандаш в пальцах так резко, что древесина хрустнула, и острый конец сломался. Она бросила обломок на стол, словно отбрасывая что-то ненужное.

— Запасов у нас хватит на несколько месяцев, — выпалила она, и в её голосе прозвучала нотка оправдания, будто она заранее защищалась от моего осуждения. — Мы готовились. Склады полны. Копчёная рыба, зерно, сушёное мясо. Плюс Белое Озеро кормит нас. Мы не умрём завтра.

— Через несколько месяцев мы тоже не умрём, — ответил я спокойно. — Мы просто станем стройнее, злее и с меньшим количеством патронов. А когда патроны, снаряды и ракеты закончатся, настанет время Восходящих. А когда кончатся Восходящие… Тогда уже неважно, сколько на складах копчёной рыбы.

Она хотела возразить, сказать, что я нагнетаю мрачные картины, но слова застряли у неё в горле. Пипа понимала. Понимала лучше, чем я думал. В её глазах мелькнуло не согласие, а усталость, что накапливается годами и выдаёт себя лишь в такие минуты, когда приходится смотреть правде в лицо без прикрас.

— Воду берём из каналов… — продолжила она, будто цепляясь за детали, чтобы не утонуть в общем мраке.

Я вставил свои пол уны.

— Воду приказать фильтровать, кипятить и только после использовать. Объяснять нет времени. Просто сделай как говорю. Это поможет избежать эпидемий.

Баронесса отстранёно кивнула, но писарь лихо что-то записал. Это вселяло надежду.

— Раненых много. Лазареты переполнены… Твои… твои жёны очень помогают.

— Они у меня молодцы и умницы, — сказал я криво усмехнувшись. — Вопрос с провизией я решу. Сейчас меня интересует другое. Когда урги полезут снова и с какой стороны ударят.

Пипа замолчала. Молчание было её ответом. Она либо не знала, либо знала слишком хорошо и боялась произнести вслух ту дату, после которой Манаан перестанет существовать как город.

— Они уже полезли, — сказал я сам себе, и слова повисли в воздухе, как приговор. — Отрезали нас от мира, чтобы время сделало за них то, что не смогут сделать их топоры. Голод. Усталость. Отчаяние. Это их союзники, и они прикончат нас надёжнее любой Орды.

Я отложил лист на край стола. В таких отчётах нет смысла. Пипа, хоть и Восходящая, не стреляет, не лечит раны, не останавливает врага. Лишь фиксирует неизбежное.

— Мы держимся, пока держится порядок, — продолжил я. — Если порядок пропадёт, город падёт раньше стены. Ты нужна этому городу, иначе люди начнут грабить склады, убивать друг друга за кусок хлеба. Препятствуй этому всеми силами.

Пипа кивнула. Слишком быстро и резко. Она хотела выглядеть смелой и сильной, но в этом кивке читалась тревога. Она себя намного лучше показала во время нашей схватки с рыцарем смерти, чем в условиях постоянного давления на психику.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— То, что умею, — ответил я. — Купить ещё сутки. Потом ещё. Потом ещё. Пока не появится возможность сделать ход, который те кто управляют Ордой не предусмотрели. Война — это не банальная битва за территорию. Это битва за время. И тот, кто выиграет у противника время, в итоге выиграет всё. Мы готовы и мы не сдадимся. Помяни моё слово, ещё и победим. Так что… Лучше подбери свадебный наряд покрасивее.

Я вышел из Речных Башен один. Охрана мне была не нужна. Кто защитит серебряного восходящего лучше если не он сам? Кроме того, когда рядом толкается толпа народу, это мешает думать. Присутствие охраны напоминает, что ты человек из плоти и крови, а мне сейчас требовалось быть полководцем — хладнокровным, расчётливым и лишённым слабостей. Рыцарем без страха и упрёка, маблан его задери.

На улице уже серел рассвет. Воздух был влажным, плотным, и в нём висела усталость города — та особая, невидимая пыль, что оседает на душу и цепляется за воротник хуже любой грязи. Фонари гасли один за другим, и их угасание казалось символом чего-то большего.

Когда я спустился с лестницы и вышел на площадь, меня догнал человек из толпы. Он двигался быстро и суетливо, совсем не по-военному. Я узнал его по походке ещё до того, как услышал голос.

Это был Энос.

Он выглядел старше своих лет. Слишком много седины для человека, который ещё недавно орал на митингах про права рабочих и справедливость, будто справедливость можно выплавить в тигле вместе со сталью. На нём была простая куртка из парусины, промокшая от ночной сырости, а руки словно бы пропитала железная окалина, налёт который не отстирывается ни водой, ни щёлочью, а становится частью человека, его второй кожей.

— Кровавый Генерал, — поприветствовал он меня и тут же добавил своё фирменное «ага», короткое, упрямое, будто скоба, вбитая в речь.

За его спиной стояли люди. Человек десять. Вчерашние рабочие сталелитейного цеха. Сегодня у них были видны винтовки за плечами. Парни крепкие, но они держали оружие неловко. Пальцы у них были в мозолях, и эти мозоли выглядели убедительнее любых дворянских печатей и гербов.

Я остановился, чтобы видеть всех сразу. Зачем здесь мой старый информатор? Получил в руки оружие и решил свести счёты с Кровавым Генералом? Моя рука легла на стальной череп оголовья иллиумового меча.

— Ты ещё жив и здоров к тому же, — сказал я. — Удивительно.

Энос криво усмехнулся, и в этой усмешке читалась не обида, а горькая ирония человека, который слишком многое повидал за короткое время.

— Ага, — подтвердил он. — Нас трудно сломать, сударь. Мы заводские. Заводские все упрямые. Как закалённая сталь, ага.

— Зачем пришёл? — спросил я в лоб. — Никогда не поверю, что ты по мне заскучал.