— Я воюю так, чтобы выжить, — сказал я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение, смешанное с отчаянием. — И чтобы выжили вы. Это не вопрос благородства, это вопрос выживания вида. Орда берёт числом. Им плевать на героизм, они просто задавят нас массой, завалят трупами.

Вождь сделал ещё один шаг. Его лицо приблизилось ко мне вплотную, и я увидел, что белки его глаз испещрены красными прожилками, точно сетью. Он не спал последние сутки. В этих глазах плескалась такая бездна усталости, что в неё страшно было заглянуть.

— Ты говоришь так, будто мы твои вассалы, — прошипел он тихо, и брызги слюны долетели до моего лица. — Будто ты, пришелец, распоряжаешься нашими жизнями по праву рождения. Будто ты хозяин нашей воды.

Я кожей почувствовал, как вокруг напряглись его люди. Они не сделали резких движений и не достали оружие. Просто подобрались, сгруппировались, как хищники перед прыжком. Я почувствовал изменение пси-фона. В этой тихой, зловещей готовности было куда больше угрозы, чем в любом истошном крике или бряцании оружием. Это была готовность убивать без гнева, просто потому что так приказал их Кинг.

— Я не хозяин, — отчеканил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я союзник. Сегодня. Сейчас. Потому что завтра это будет уже не вопрос выбора, не вопрос чести, а вопрос того, останется ли хоть кто-то, чтобы похоронить мёртвых.

Он снова усмехнулся, но уже без прежней злобы, скорее с горечью.

— Слова, — произнёс он, сплёвывая в грязь. — Слова всегда ничего не стоят, пока кровь не пролилась. Словами можно построить дворцы, но от гарпуна в брюхе они не защитят.

Я снова посмотрел на реку. На бурые, жирные разводы, плывущие по течению. На завалы из мусора и тел. На обломки чьей-то жизни.

— А когда кровь уже пролилась, слова стоят ещё меньше, — парировал я жестко. — И эта кровь, Кинг, не станет светлее, не станет чище от того, что мы сейчас, на краю могилы, начнём мериться с тобой гордостью. Твоя гордость велика, но я знаю, но она не остановит ургов, а вместе… Вместе у нас есть шанс.

Вождь молчал несколько долгих, тягучих секунд. Он смотрел на меня, изучая, взвешивая, как смотрят на наглого чужака, который пришёл в чужой дом, не вытер ноги и начал командовать. И в этом тяжёлом взгляде читалось одно простое, но непреклонное требование.

Плата.

Он ждал платы. Не унами, не обещаниями. Он требовал уважения и гарантий.

— Что ты хочешь? — спросил я прямо, отбросив дипломатические увёртки.

Вождь чуть наклонил голову набок, будто наконец услышал тот единственный правильный вопрос, ради которого затевался весь этот разговор.

— Я хочу, чтобы ты держал стену вместе с нами, — сказал он веско, рубя воздух ладонью. — Я хочу, чтобы твой «железный зверь» дрался с нами. Я хочу, чтобы ты не смел бросить реку, когда тебе станет выгодно уйти в город и спрятаться за каменными зубцами.

Он говорил ровно и спокойно. Так требуют взрослые, сильные люди, которые знают себе цену и могут позволить себе диктовать условия.

— Мы удержим Манаан, хейр, — продолжил он, используя мой титул с оттенком иронии. — Мы удержим его с воды и со стен. Мы выставим ещё силы, выжмем себя досуха. Мы приведём ещё воинов из Тропоса, поднимем ветеранов. Мы вытащим из глубины тех, кто сейчас лечит раны. Но если уйдёшь ты, если ты предашь нас… Родственник. Мы тоже уйдём. И тогда твой город падёт. Он рухнет, и камня на камне не останется. Ургов нужно давить здесь и сейчас.

Я услышал в этом не шантаж разбойника, а честный, суровый договор, который формулируют прямо, глядя в глаза. Я глубоко вдохнул влажный воздух.

— Хорошо, — сказал я. — Ты выставляешь дополнительные силы на воде. Я усиливаю стену и вывожу Импа на передовую.

Вождь слушал, не перебивая, только ноздри его хищно раздувались.

— И ещё, Кинг, — добавил я, понимая, что сейчас ступаю на тонкий лёд. — Ты отдаёшь мне право командовать на том участке, где твои люди будут действовать вместе со мной. Полное подчинение. Без самодеятельности и обид.

Вождь чуть приподнял бровь, и шрам на его лбу дернулся.

— Ты хочешь командовать в моей воде? — переспросил он тихо, и в голосе его звякнула сталь. — Ты, сухопутный?

— Я хочу, чтобы выжили твои люди, — ответил я твёрдо, не отводя взгляда. — И чтобы выжили мои. В хаосе боя, когда всё смешается, если я не буду тем, кто говорит «вперёд» и «назад», мы перебьём друг друга. Мои орудия бьют по площадям. Если не будет единой воли, потери от дружественного огня неизбежны. Я не власти ищу, Кинг, а порядка в этом безумии.

Он молчал ещё секунду, вглядываясь в меня, ища подвох, ища ложь. Потом кивнул. Один раз. Резко. Как удар топора.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет по-твоему. Но запомни, Кровавый Генерал, если ты соврёшь, если ты дрогнешь или предашь — я лично, своими руками утоплю тебя в этой реке. Я утащу тебя на дно, и ты будешь гнить там вечно.

— Принято, — ответил я.

Вокруг стало тихо. Абсолютно тихо. На секунду. Даже ветер, казалось, перестал шевелиться, испугавшись нашей клятвы. Даже река перестала шуметь, прислушиваясь к договору двух обречённых.

Потом вождь коротко, безрадостно усмехнулся и повернулся к своим воинам.

— В город, — бросил он, и голос его снова стал голосом повелителя. — На стены. Будем держать их и реку. Пока вода не станет красной.

Люди Белого Озера двинулись. Без суеты, без боевых кличей. Их движение было текучим, завораживающим. Их дисциплина была похожа на течение мощной подземной реки — тихая, но неостановимая, сметающая всё на своём пути.

Я же развернулся в сторону города.

Манаан стоял впереди, грозный, мрачный, как крепко сжатый каменный кулак, готовый ударить или быть раздробленным. На стенах уже суетились бойцы — маленькие фигурки на фоне грозового неба. На башнях расчёты лихорадочно устанавливали пулемёты, готовясь поливать свинцом подступы. В воздухе висела едкая пыль от недавних взрывов и горькая гарь пожарищ.

На подходах к воротам тянулись нестройные, но плотные ряды людей. Вчера они были мирными ремесленниками, пекли хлеб, ковали железо, торговали тканью. Сегодня они, с лицами серыми от страха и решимости, сжимали в неумелых руках винтовки, готовясь убивать и погибать. И глядя на них, я думал о том, что арифметика войны — самая жестокая и несправедливая наука на свете, но другой у нас, к несчастью, не было.

464

Мы вошли в город, когда ночь уже перевалила за самую глухую и беспросветную середину. Время в этот час обычно словно застывает густым сиропом, и Манаан представал предо мной совершенно иным, чем при свете дня.

Но город в темноте не спал, это было бы слишком человеческое определение для той напряжённой, звенящей тишины, что окутала улицы. Манаан затаился, как зверь, загнанный в угол, но ещё не потерявший надежды перегрызть глотку охотнику. Камень мостовых, казалось, дышал — медленно, натужно, тяжело, будто лабиринт домов и переулков превратился в одно гигантское, испуганное животное, притворившееся мёртвым, дабы пережить эту страшную ночь. Влажный воздух лежал низко, свинцовой плитой придавливая плечи, и каждый вдох давался с усилием, словно приходилось втягивать в себя не кислород, а ожидание общей беды.

Где-то в непроглядной глубине переулков, в тех каменных щелях, где пряталась городская беднота, звякали цепи, тревожно и сухо скрипели рассохшиеся ставни. Изредка квакали мабланы, но и их голоса звучали приглушённо, боязливо. Война уже успела объяснить даже бессловесным тварям, что в нынешние времена тишина бывает куда опаснее истошного крика, потому что крик — это жизнь, а тишина — это часто уже смерть.

Я не поехал домой. С огромным сожалением. Хотелось посидеть в парной и попить в тишине травяного чая. Но были ещё иные дела. Этот бесконечный день ещё не был завершён.

Имп, мой верный железный монстр, ступал по опустевшим улицам с удивительной для такой махины осторожностью, можно даже сказать, что с деликатностью. Я приглушил его шаги, и пятнадцатиметровый боевой мех касался мостовой мягко. Камень под его ногами отзывался глухо, без привычного звонкого резонанса, словно город, смирившись с неизбежным, принимал механического гиганта как часть себя, как ещё одну крепостную башню, которую по чьей-то прихоти временно поставили на ноги и пустили бродить по переулкам.