Вождь их двигался чуть впереди остальных. Фигура его была массивной, словно вытесанной из прибрежного утёса. Лицо — широкое, жёсткое, похожее на старую, потрескавшуюся маску — испещрено шрамами. Эти рубцы не украшали его и не были призваны пугать врагов; они просто свидетельствовали: этот человек живёт уже очень давно, видел слишком много и, вероятно, поступал правильно, раз до сих пор жив. Взгляд его был холоден и непроницаем, как глубокая вода в омуте, где не видно дна.

Он увидел меня. Я ощутил этот взгляд физически — как удар в грудь. Он не сделал ни шага навстречу, не подал знака, не поклонился. Он стоял недвижно, ожидая, что шаг сделаю я. И я его сделал, преодолевая сопротивление воздуха, ставшего вдруг плотным, как кисель.

— Кинг, — произнёс я.

Он не поклонился, не кивнул в знак приветствия. Он просто заговорил, и голос его, глухой, рокочущий, был таков, что его услышали даже те, кто стоял поодаль, стараясь не смотреть в нашу сторону.

— Кровавый Генерал, — произнёс он, и каждое слово звучало веско. — Ты привёл сюда железного зверя. Ты привёл огонь, пожирающий всё на своём пути. Ты привёл гром, от которого лопаются перепонки. Ты устроил бойню в нашей воде, осквернив её кровью и железом.

Эти слова были обвинением — страшным, прямым, брошенным мне в лицо без обиняков и дипломатических увёрток. И самое ужасное заключалось в том, что в этом обвинении было слишком много правды — горькой, неопровержимой, — чтобы я мог отмахнуться от него, как от назойливой мухи.

— Я устроил бойню ургам, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — В вашей воде. Да. Потому что если урги перейдут реку, если они ступят на этот берег, они придут и к вам тоже. Они не станут разбирать — уничтожат всё.

Вождь чуть прищурился, и морщины вокруг его век стали глубже, резче.

— Они придут, — согласился он с пугающим спокойствием фаталиста. — Это так. Но ты, Кровавый Генерал, сделал так, что именно мой народ лёг костьми, чтобы защитить твою землю. Ты использовал нас как щит.

Я посмотрел ему за спину. Там стояли озёрники — воины Белого Озера. Некоторые из них были ранены, и тёмная кровь смешивалась с речной водой на их чешуе. Некоторые уже не могли стоять и сидели прямо в грязи, тяжело опираясь на свои страшные костяные копья. Я всматривался в их лица, пытаясь найти там ненависть. Но взгляды их не были злыми. Не были и обречёнными. Они были бесконечно усталыми и решительными. И это было много хуже любой ярости. В этой тихой решимости, в этом стоическом принятии смерти ради чужой цели сквозило такое глубокое человеческое достоинство, что мне захотелось отвести взгляд. Но я не мог.

— Ты выставил дополнительные силы, — продолжил вождь, и в голосе его зазвучала сталь. — Ты заставил наших воинов держать мелководье, вступать в рукопашную схватку в воде, пока твои люди, твои солдаты в сухих мундирах, стреляют с безопасного берега. Ты думаешь, я не вижу, как ты воюешь, Кровавый Генерал? Ты прячешься за нашими телами. Ты бережёшь свою драгоценную сталь, подставляя под удар живую плоть моих воинов.

Я молчал секунду, ощущая, как этот упрёк разъедает душу, словно кислота. Ведь он был прав. С точки зрения высокой морали он был абсолютно прав. Я, облечённый властью и вооружённый высшими технологиями, укрылся за спинами людей, у которых не было ничего, кроме костяных ножей и беззаветной отваги. Хладнокровно разменял их жизни на тактическое преимущество — и в этом заключалась вся чудовищная суть войны.

Подлая, циничная арифметика. Несколько десятков погибших — и мы удержим рубеж. Несколько сотен — и противник отступит. Тысячи — и город выстоит. Цифры, лишённые плоти и крови, превращались в сухие сводки, а за каждой из них таились искажённые болью лица, последние вздохи, несказанные слова…

Я сознавал это с мучительной ясностью, но не находил в себе сил отвергнуть жестокую логику боя. Разве не я поклялся защищать город и его жителей? Разве не ради них я должен был идти на любые жертвы? И всё же… всё же где‑то в глубине души шелестел неумолчный голос совести: «Ты спасаешь одних, принося в жертву других. Ты выбираешь, кому жить, а кому умереть».

И ужаснее всего было то, что они шли на это добровольно. В их глазах не было слепого поклонения или наивной веры в вождя — лишь трезвое понимание неизбежного. Они знали, на что идут, и принимали свою участь со стоической покорностью, которая рождается лишь там, где человек смотрит в лицо смерти и не отводит взгляда.

463

— Я не прячусь, — наконец выдавил я из себя, и голос мой, к собственному моему удивлению, прозвучал хрипло, надтреснуто, точно я оправдывался. — Меня позвал твой гонец, и я пришёл. Я распределяю силы. В итоге это и позволит нам всем не погибнуть сегодня же вечером. Мой «железный зверь», при всём его могуществе, не вездесущ. Он — лишь машина, ограниченная в пространстве и времени, как и я.

— Распределяешь, — эхом, с какой-то ядовитой, тягучей интонацией повторил Кинг.

В этом единственном слове, брошенном мне в лицо, сквозило столько ледяного презрения, столько вековой мудрости существа, презирающего суетливые человеческие расчёты, что мне физически стало холодно. Словно ледяная вода Исс-Тамаса плеснула мне за шиворот.

— Ты торгуешь смертью, Кровавый Генерал, — продолжал он, не повышая голоса, но каждое слово его звучало тяжело. — Ты купец, и товар твой — гниющее мясо. Курс обмена сегодня не в нашу пользу.

Он шагнул ко мне ближе. Это движение было не угрожающим, но оно было неотвратимым. От него пахло густой речной тиной, сырой рыбой и застарелой, сладковатой кровью — не той, что льётся в жилах, а той, что уже впиталась в чешую и кожу. Это был запах самой реки, восставшей, разгневанной, исторгнувшей из своего чрева древних защитников.

— Мой народ умирает там, в воде, — тихо, почти шёпотом проговорил он, указывая костяным, зазубренным гарпуном в сторону бурлящего, мутного потока. — Прямо сейчас. В эту секунду. Каждая минута, которую ты со своими схемами и стратегиями выигрываешь для своего города, оплачена нашей кровью. Красной, горячей кровью. Ты понимаешь цену, Кровавый Генерал? Или для тебя мы — просто ещё один вид боеприпасов? Расходный материал? Гильзы, которые можно записать после боя в графу «убытки»?

Я невольно посмотрел в сторону реки. Там, в серой, сырой мгле, под свинцовой крышкой неба, продолжалась невидимая, но оттого не менее чудовищная резня. Воображение моё, воспалённое усталостью, живо нарисовало эту картину. Беззвучные крики, вспарываемые животы, сплетение тел в смертельных объятиях, где человек и ург грызут друг друга зубами в темноте глубины. И я знал, знал с ужасающей ясностью, что прямо сейчас, пока мы тут упражняемся в словесности, кто-то из его людей делает последний вздох, захлёбываясь водой и кровью, пронзённый вражеским клинком, — и всё это только для того, чтобы дать моему меху время перезарядить перегревшиеся орудия.

Страшная мысль, от которой невозможно спрятаться ни за толстой бронёй, ни за стенами железной логики. Я не был спасителем, как и не являлся героем в сияющих латах. Я был бухгалтером смерти, и мой гроссбух был залит красными чернилами так густо, что цифр уже не разобрать.

— Я понимаю цену, — ответил я, с усилием поднимая глаза и глядя ему в тяжёлое лицо. — И плачу свою долю. Моя душа, Кинг, если она у меня ещё осталась после всего содеянного, тоже лежит на этих проклятых весах.

Кинг усмехнулся — жуткой, кривой усмешкой, обнажившей острые белые крепкие зубы.

— Душа… — протянул он с издёвкой. — Душа — это дорого, Генерал. Красивое слово. Но хватит ли её, одной твоей маленькой почерневшей души, чтобы оплатить всех мёртвых?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, безответный, как грозовое облако перед ударом молнии. А земля под ногами продолжала мелко, противно дрожать, и далёкая артиллерия продолжала выстукивать свой монотонный, убийственный ритм, отсчитывая минуты.