— Именно из-за этого я обязана была показать им, из какой икры мы вылупились, — не менее жёстко, стараясь попасть в мой тон, ответила Дана, но тут же поморщилась от острой вспышки боли, пронзившей тело. — Лозунги не удержат строй…

— А что удержит? — хмыкнул я.

— Люди, понятие чести и личный пример… мой господин…

Энама, закончившая перевязывать чью-то руку, подняла голову и посмотрела на меня своими тёмными, спокойными глазами.

— Я была категорически против того, что мы все должны идти сюда, — заметила она ровным голосом, вытирая окровавленные руки о подол передника и поправляя «Суворов». — Сразу говорила Дане это в лицо, ещё в усадьбе…

— И что? — спросил я, переводя взгляд с одной на другую.

— Она пошла бы всё равно, — обиженно дёрнула плечами Энама. — Потому что она упрямая, как тауро, а вы, господин, почему-то любите именно таких… Неудобных и строптивых.

— Я всех вас ценю и уважаю, — автоматически ответил я.

— Вот именно, — улыбнулась Энама, но глаза её остались грустными.

Лиана, склонившаяся над Даной, добавила мягко, не поднимая взгляда от повязки, которую она поправляла с удивительной нежностью:

— И ещё потому, что она знала, что вы потом, когда всё закончится, не станете злиться по-настоящему и кричать. Вы добрый, господин… Глубоко внутри…

«Добрый», — мысленно усмехнулся я. Это слово применительно ко мне звучало как злая шутка или диагноз. Интересно, они это решили из-за того, что я не застрелил Дану когда, мог и имел на это полное право?

Дана, услышав это, слабо усмехнулась, но улыбка тут же превратилась в гримасу боли.

— Супруг наш, — прошептала она, — нужно было действовать быстро. Никто не ждал, что урги начнут наводить переправу через Лагуну. Это был сюрприз. Если бы не лазутчики Народа Белого Озера, то мы и вовсе бы их проморгали, как слепые щенки мабланов. Мысль о том, что могут прийти и убить тебя в собственной постели, пока ты спишь… Это, знаете ли, придаёт удивительной уверенности и решимости, господин.

Я выпрямился и посмотрел в сторону реки.

Вода шла тяжёлыми, маслянистыми полосами, закручиваясь в водовороты. По поверхности плыл мусор войны: обломки досок, расщеплённые щиты, кожаные ремни, какие-то тряпки. Иногда всплывало что-то крупное, белесое, и тут же уходило вниз, увлекаемое течением или подводными обитателями. На мелководье тела убитых — и наших, и чужих — собирались в жуткие завалы, перемешиваясь с илом и корягами.

Урги уже смекнули, что это им на руку. Практичные твари не стали расчищать русло. Они принялись громоздить свою понтонную переправу прямо поверх мертвецов. Они вбивали сваи прямо в грудные клетки, укрепляли завалы трупами, как мешками с песком. Где-то просто бросали настил на спины плавающих тел.

Я видел, как урги шли по этому мосту из плоти. Шли уверенно, деловито, топча бывших врагов и соратников. Они шли по нему, как по досадной ошибке в наших расчётах, которую они с успехом использовали. И от этого зрелища внутри у меня начинал закипать гнев.

462

— Господин, — произнесла Дана, и пальцы её, холодные, сильные, судорожно впились в мою ладонь, словно стремились передать всю свою лихорадочную дрожь. — Я не погибну. Ни сейчас, ни потом. Нас ждёт тяжёлая осада — я это чувствую, я это знаю… Умоляю вас, позвольте нам участвовать в ней. Не гоните нас!

В голосе её звучала особая нота — та, что рождается у человека на краю бездны, когда он вдруг уверяется, что умеет летать лучше, чем падать. Безумие, бесспорно, но в нашем мире, вывернутом наизнанку войной, именно безумцы порой оказывались здравомыслящими. Мне вдруг стало ясно до боли: вместо цветов своим жёнам я должен был преподнести в дар Стигматы.

Лиана, стоявшая рядом, улыбнулась — коротко, но с такой ледяной спокойностью, что у иного мороз пробежал бы по коже. В улыбке не было ни капли женской мягкости — лишь нечто хищное, древнее, будто она обещала не спасение, а возмездие.

— Мы вас поддержим, мой господин, — проговорила она низким, густым голосом, в котором слышался рокот надвигающейся грозы. — Поддержим во всём. Даже если придётся поддерживать за горло… тех, кто усомнится в вашем праве на власть.

Энама лишь кивнула, но в этом скупом движении таилась не столько готовность к борьбе, сколько покорность судьбе. Взгляд её, тяжёлый и тёмный, словно говорил о чём‑то неизбежном.

— Делайте, что должны. Здесь мы справимся сами, господин. Не тревожьтесь о нас…

Я вдохнул — медленно, с трудом проталкивая влажный, тяжёлый воздух в лёгкие. Решение, мучительное и неизбежное, уже созрело где‑то в глубинах сознания и теперь встало на своё место с лязгом затвора. Внутри всё сжалось от гадкого ощущения, что я совершаю ошибку.

— Конечно, Дана не погибнет, — произнёс я глухо, словно убеждая самого себя. — Потому что я её сейчас исцелю. Хотя следовало бы этого не делать. Следовало оставить всё на волю случая, не вмешиваться — ведь вы не посоветовались со мной, не дождались разрешения. Знайте: в следующий раз так и будет.

Я поднял руку и коснулся гвоздя Стигмата. Над запястьем, рассекая сумерки холодным серебряным светом, вспыхнул Рунный Круг Скрижали. Интерфейс завис в воздухе, предлагая мне роль маленького бога. Руна Исцеления — сложная вязь символов — сработала безупречно.

Дана закрыла веки. Лицо её, прежде искажённое страданием, постепенно разгладилось; дыхание, прерывистое и хриплое, выровнялось, стало глубоким и спокойным. Боль отступила, загнанная в тёмные закоулки подсознания.

— Слышите? — вдруг прошептала Энама, и в голосе её прозвучал страх, который не скрыть никакой гордостью. — Они опять идут…

Я тоже услышал. Земля под ногами едва заметно подрагивала, словно в её глубинах ворочалось гигантское, разбуженное чудовище. Где‑то вдали, за пеленой дождя и тумана, заработала артиллерия. Гаубицы наконец доставили в город и установили внутри периметра стен.

До нас доносился грозный, злой рокот — голос бога войны, требующего новых жертв. Удары были редкими, тяжёлыми, ухающими, словно кто‑то забивал гигантские гвозди в крышку исполинского гроба. То ли наши экономили драгоценные боеприпасы, то ли стволы орудий уже перегрелись и плевались огнём через силу, захлёбываясь собственной яростью.

Со стороны стен Манаана доносился гул голосов — слитный, тревожный, похожий на гудение растревоженного пчелиного роя, когда пасечник неосторожно открывает улей. Город, переполненный жителями, готовился к тому, что его сейчас будут испытывать на прочность. Но стена уже была возведена. Нас так просто не взять.

Я выпрямился, ощущая свинцовую тяжесть в плечах.

— Дана в порядке, — сказал я, стараясь не смотреть на успокоенное лицо пациентки. — Мне пора.

Лиана кивнула резко, отрывисто, принимая это как данность.

— Куда вы, господин? — после короткого колебания спросила Энама.

— К тем, кто считает, что мы им должны, — ответил я. — И к тем, кто решает, сколько именно крови — в литрах, в вёдрах — можно пролить за наш шаткий союз.

Я повернулся и пошёл прочь от телег — не к дороге, где месили грязь отступающие, а туда, ближе к воде, где виднелись люди Белого Озера.

Их легко было узнать даже в этих сумерках, пропитанных гарью. Они держались иначе, чем мы, люди суши: не сбивались в кучи от страха, а двигались группами, текучими и слаженными, словно сама вода расставила их так, как ей было удобно. На них была странная, архаичная чешуйчатая броня — мокрая, тёмная, отливающая болотной зеленью, местами разорванная когтями и пулями.

Оружие их внушало оторопь своей первобытной жестокостью. В руках, привыкших к холоду глубин, они сжимали гарпуны с зазубренными наконечниками, костяные крюки, предназначенные рвать плоть, копья и трезубцы. Многие клинки были из полированной кости — и оттого казались ещё страшнее стали. Это было оружие не для войны, а для охоты, для убийства живого существа ради пропитания или выживания.