Стена выросла перед нами внезапно, там, где ещё пару дней назад был лишь воздух да пустота, открытая всем ветрам. Я остановил машину и вышел на гребень широкой стены пешком. Сверху открывалась панорама, от которой, признаться, захватывало дух и холодок пробегал по спине, но не от ветра, а от осознания закрытой задачи.

Работа со стеной была завершена. Периметр был замкнут.

Но это было зрелище не для эстетов. Стена не была красивой в привычном понимании этого слова. Она не была симметричной, лишена была всяких архитектурных излишеств, героических арок или барельефов. Это была голая, грубая функциональность, воплощённая в материи. Камень лежал на камне с пугающей, нечеловеческой логикой, которая свойственна не людям, с их стремлением к гармонии, а геологии, тектоническим сдвигам, самой природе в её свирепом созидании.

Существа, призванные мною, поработали именно так, как я и рассчитывал, и даже лучше. Домен Диких Строителей не строил в нашем понимании — они не клали кирпич к кирпичу. Они наращивали камень, как наращивает костная мозоль сломанную кость. Стена выглядела так, будто она всегда была здесь, с самого сотворения мира, а город просто вспомнил о ней в нужный момент и вытолкнул её из своих недр.

На внешнем склоне, там, где камень ещё хранил дневное тепло, оставались следы их жуткой работы. Слои породы были покрыты непонятным, хаотичным рисунком, похожим на застывшие, окаменевшие мышечные волокна или переплетённые в агонии жилы. В некоторых местах поверхность всё ещё была влажной, блестела в тусклом свете луны слизью, будто камень ещё не до конца решил, чем ему быть — частью живой плоти или мёртвой твердью. Инсектоиды отделяли блоки при помощи кислоты и тут же сращивали их вместе неведомым мне способом, превращая разрозненные глыбы в монолит.

И они всё ещё были здесь.

Инсектоиды стояли неподвижно, словно жуткие статуи, вросшие лапами в кладку. Угловатые, хитиновые, отливающие тусклым золотом, нелепые в своей грации и абсолютно безликие. У них не было глаз, чтобы смотреть на меня, но я чувствовал их присутствие не зрением, а всем существом. Ощущалось это как давление на внутреннее ухо, тяжёлое, давящее чувство, какое бывает перед самой сильной грозой, когда воздух наэлектризован до предела. Они ждали. Потому что представляли собой идеальный инструмент, который закончил работу и ждал руки мастера, чтобы продолжить или лечь обратно в ящик, пока не понадобится снова.

Я коснулся шляпки гвоздя Стигмата на запястье. Металл холодил кожу. Вызвав Скрижаль, я отыскал глазами Руну Домена Диких Строителей.

— Всё. Пока работа окончена. Возвращайтесь.

Слова упали в тишину, конечно ответа не было. Руна откликнулась мгновенно, словно только этого и ждала. Инсектоиды исчезли в вихре серебристого холодного сияния. Мгновенное растворение в пространстве. Удобно. Сначала пропало то самое тягостное, напряжённое ощущение ожидания приказа, давившее на виски. Потом поплыла, растворяясь, их хитиновая форма.

Когда последнее существо ушло в Руну, стена окончательно стала просто стеной. Мёртвой. Холодной. Надёжной в своей простоте. Неприступной. Никаких следов магии, никакого серебряного свечения — только грубый, шершавый камень, о который можно сбить руки в кровь.

Я постоял ещё немного на ветру, слушая, как он шуршит по зубцам, словно перебирает чётки, и ощущая странную пустоту внутри. Дело сделано. Очередной невозможный фокус исполнен. Только вот радости от этого не было никакой, лишь усталость, серая и тяжёлая, как этот камень.

Вернувшись в режим нейросопряжения с импом, я направил машину в ангар.

Огромное помещение, чрево городской обороны, встретило меня привычным, деловитым хаосом, в котором, однако, чувствовался надрыв.

Свет ламп на солецекамне резал воспалённые от бессонницы глаза. Густой, маслянистый пар висел слоями под потолком, скрывая переплетения балок. Механикусы, технари в замасленных робах, прочий обслуживающий персонал двигались с той нервной, лихорадочной собранностью, которая бывает у людей, до дрожи в коленях понимающих одну простую истину — если они ошибутся, если недокрутят гайку или перепутают провода, умирать будут не они одни. Умрёт весь город. Умрут их жёны, их дети, их надежды.

Они боялись импа. Я видел это по тому, как они отшатывались, когда стальная нога опускалась. Но, несмотря на страх, все до единого сегодня явились на свой рабочий пост. Никто не сказался больным, никто не сбежал.

По пути сюда, шагая через площадь, я с мрачным, циничным удовлетворением заметил, что тело взяточника так и покачивается на суку, слегка раздувшееся и страшное. Вероятно, это обстоятельство — наглядная демонстрация того, что бывает с предателями и саботажниками, — подействовало на умы куда сильнее любых патриотических воззваний. Страх — великий мотиватор, пусть и самый гнусный из всех возможных.

Импа загнал на ремонтную платформу. Едва машина замерла, рабочие, похожие на муравьёв, потянулись к броне со шлангами и щётками. Где-то зашипела под высоким давлением система очистки, смывая с металла кровь, речную грязь, рыбью чешую и остатки чужой органики. Бурая, грязная вода потекла в стоки, унося с собой следы бойни. Металл, омытый от слоёв чужой смерти, снова становился просто металлом — чистым, блестящим и равнодушным.

Я же, покинув кабину, занялся делом. Из очередной порции заготовок, припасённых в дальнем углу, я принялся штамповать неуправляемые ракеты.

Я уже заканчивал, уже собирался позволить себе немного отдыха, когда в ангаре появилось новое действующее лицо. В помещение буквально впорхнула, нет, ворвалась, как шальная пуля, баронесса Пипа ван дер Джарн.

Она выглядела так, словно бежала всю дорогу. Её дорогой плащ был накинут кое-как, словно в лихорадке, волосы, обычно уложенные в причёску, были растрёпаны и липли к мокрому лбу. Лицо её было белым, как мел, ни кровинки, только глаза — огромные, тёмные от ужаса провалы. Губы были сжаты в тонкую, дрожащую линию. Вся её фигура, всегда такая статная и уверенная, сейчас излучала отчаяние.

Она подбежала к платформе, задрала голову, ища меня взглядом.

— Кир! — крикнула она, и голос её сорвался на визг. — Они переправились!

Она говорила быстро, захлёбываясь воздухом, на одном дыхании, будто боялась, что если остановится хоть на секунду, слова застрянут в горле или потеряют свой страшный смысл.

— Урги… Они перешли через лагуну. Их много… Мы… — Она запнулась, судорожно глотнула воздух. — Ты… ты не смог им помешать?

465

В её вопросе читались обвинение, надежда и детская обида — словно «всесильный, могучий и прославленный воин» должен был остановить беду мановением руки.

Я спокойно посмотрел на неё сверху вниз. Это деланное равнодушие далось мне непросто. Зачем баронессе гвоздь Стигмата и бронзовый ранг, если она лично не участвовала в обороне своего города? Некстати вспомнилось бледное лицо Даны. Но внутри не шелохнулось ничего — ни страха, ни жалости. Для неё это плохие новости, а я там был и видел резню воочию.

— Пипа, — произнёс я. — Успокойся. То, что они переправились, было неизбежно, как смена Знака. Вопрос не в том, переправятся ли они, а в том, какую цену за это заплатят. И поверь мне, счёт им выставлен такой, что они ещё долго будут его оплачивать.

Она смотрела на меня, моргая, пытаясь осознать мои слова и найти в моём спокойствии опору для разрушающегося мира.

— Но что теперь? — прошептала она уже тише. — Они же здесь… Что будет дальше?

— Теперь, — ответил я, закрывая Скрижаль, — начнётся настоящая работа. Иди к себе, баронесса. Или встань к станку, если хочешь помочь. Истерика сейчас — роскошь, которую мы не можем себе позволить.

— Кир, отчего ты не приказал продолжать бой у Лагуны? — Голос баронессы Пипы дрожал и срывался; в нём слышался не столько гнев, сколько страх перед надвигающейся катастрофой. — Теперь они придут сюда, к самому городу, к нашим стенам!

Она стояла передо мной бледная, с искривлённым ртом, заламывая тонкие пальцы. В этом жесте было столько беспомощности и одновременно барского негодования — словно война посмела нарушить привычный уклад. От этого становилось тоскливо.