Пулемёт, ради которого всё это затевалось, окончательно ушёл на дно, чтобы зарыться в ил и стать домом для раков. А урги, превращённые в корм, растворялись в реке.

Вода вокруг места гибели плота стала густо-красной, почти чёрной. Тяжёлые маслянистые разводы крови медленно расходились кругами, смешиваясь с грязью. Река принимала жертву, и делала это с пугающим равнодушием.

— УГРОЗА ЛИКВИДИРОВАНА, — констатировал Имп. — ЭФФЕКТИВНОСТЬ СОЮЗНИКОВ В ВОДНОЙ СРЕДЕ ВЫШЕ ВСЯКИХ ПОХВАЛ!

Я не ответил, наблюдая за полем боя.

Один ург, вопреки всякой логике и теории вероятности, всё-таки не ушёл на дно сразу. Судьба решила сыграть с ним злую шутку, подарив несколько лишних мгновений жизни, чтобы затем отобрать её с особой жестокостью. Его выбросило взрывной волной на крупный, осклизлый от тины обломок плота, и он вцепился в эту мокрую деревяшку с тем исступлением, с каким утопающий хватается за соломинку, хотя в данном случае это было скорее обломок бревна.

Он лежал на спине, раскинув мощные, покрытые мокрой шерстью руки, и его грудная клетка ходила ходуном, с хрипом выталкивая из лёгких воздух. Он глядел в низкое свинцовое небо, по которому бежали рваные облака, и в его затуманенном сознании, вероятно, уже оформилась предательская мысль о том, что он выжил. Что самое страшное позади. Что боги его племени, к которым он взывал, услышали его молитвы.

Какая чудовищная наивность.

Вода вокруг его утлого судёнышка медленно темнела, наливаясь густой, чернильной угрозой, но он, оглушённый и ослеплённый надеждой, этого не замечал. Он даже попытался приподняться, кряхтя от боли в отбитых боках, подтянуть под себя ноги, чтобы принять более устойчивое положение. Это была его ошибка. Движение привлекло внимание тех, кто властвовал в глубине.

Плот дрогнул. Сначала едва заметно, словно рыба ударила хвостом, а затем что-то огромное и сильное ударило в него ещё раз, гораздо мощнее, будто молот в наковальню. Ург потерял равновесие. Плот встал на дыбы, а затем перевернулся. Существо исчезло мгновенно, как будто его втянуло в гигантскую воронку. Он успел закричать — коротко, резко, на высокой ноте, полной животного ужаса, — но вода тут же заткнула ему глотку.

Потом плот снова вынырнул, закачался на волнах, показывая своё светлое, оструганное брюхо. А ург уже нет. Река проглотила его, даже не поперхнувшись. Через секунду на поверхность всплыла лишь его рука, сжатая в кулак. Чёрные узловатые пальцы судорожно сжимали пустоту, пытаясь ухватить хоть что-то в этом зыбком мире. Рука ещё дёргалась, повинуясь последним импульсам умирающего мозга. Потом дёрганье прекратилось, пальцы разжались, выпуская несуществующую опору, и вода, равнодушно плеснув, забрала и её в свою холодную коллекцию.

А на берегу в это время разворачивалась другая драма, не менее кровавая, но куда более масштабная. В бой вступили, наспех окопавшиеся ополченцы, то тут то там были видны бойцы моей Красной Роты, занявшие позиции в наиболее опасных местах обороны. Если судить по моим поверхностным подсчётам, то мой отряд здесь присутствовал почти в полном составе. Развернувшись веером по флангу, мои люди и манаанские ополченцы начали свою работу. И это была именно работа — тяжёлая, грязная, но выполненная с виртуозным мастерством профессионалов.

Штурмовые винтовки «Суворов» запели свою смертельную песню. Звук их выстрелов был сухим, хлестким, ритмичным, словно работала огромная швейная машинка, сшивающая саван для вражеской армии. «Суворовы» работали чисто, оправдывая свою репутацию лучшего пехотного оружия.

Я наблюдал через оптику и постреливал из автопушки и пулемётов, поддерживая бойцов. Тяжёлая пуля из «Суворова», попадая в грудную пластину доспеха, не просто пробивала её. Она сминала металл и плоть в единый кровавый ком, прошивала тело насквозь, вырывая куски позвоночника, и, не потеряв убойной силы, летела дальше, чтобы найти следующую жертву. Урга отбрасывало назад, словно его пинком сбил великан. Пули выходили с мясом и осколками костей, превращая спины врагов в рваное месиво. Те, кто стоял во втором ряду, падали следом, даже не успев понять, что произошло. Те, кто ещё пытался идти, по инерции делали шаг-другой, но внезапно оказывались пустыми внутри, лишёнными жизненно важных органов, и падали на песок или в воду, как подрубленные деревья.

457

Трассеры чертили в сгущающихся сумерках огненные пунктирные линии, сшивая пространство светящимися нитями. Это было жутко красиво. Когда «Красная Рота» дала плотный, сосредоточенный огонь, урги начали падать не по одиночке, а слоями, как скошенная трава. Очередь сшивала троих сразу, создавая эффект домино.

Первый получал удар в грудь, его доспех лопался, и он валился навзничь, разбрызгивая вокруг себя чёрную кровь. Второй, стоявший за ним, получал пулю в шею. Его голова дёргалась, сосуды взрывались, и он начинал захлёбываться собственной кровью, хватаясь руками за рану, из которой фонтаном била жизнь. Третий, самый дальний, успевал сделать шаг, поднять оружие, и тут же терял колено, раздробленное попаданием, или получал пулю в живот, сгибаясь пополам от невыносимой боли.

Песок под ними стремительно менял свою структуру. Он переставал быть песком и становился вязкой, чавкающей кашей, потому что кровь, выливающаяся литрами, смешивалась с речной водой, илом и землёй. Ноги бойцов вязли в этой мерзкой субстанции. Те, кто ещё сохранял признаки жизни, пытались подняться, опираясь на руки, но ладони их скользили. Под руками у них оказывался не твёрдый грунт, а разорванное мясо товарищей, скользкие внутренности и острые обломки костей. Они падали снова, лицом в это месиво, и больше уже не вставали.

Паника, верный спутник разгрома, охватила ряды противника. Часть ургов, осознав, что на берегу их ждёт верная смерть от свинцового ливня, бросалась в воду. Они решили, что река — это спасение. Конечно это было трагическим заблуждением. Они сбрасывали тяжёлые щиты, отцепляли подсумки, бросали оружие — всё, что могло утянуть на дно. Они прыгали в мутные волны, не оглядываясь, движимые лишь животным инстинктом самосохранения. Несколько секунд они действительно плыли. Я видел одного крупного самца с белым шрамом через всю спину. Он грёб ровно, уверенно, мощными гребками рассекая воду. Казалось, у него есть шанс. Он удалялся от берега, от пуль, от смерти.

Потом рядом с ним вспенилась вода. Тихо, без всплеска, словно открылась полынья. Он дёрнулся всем телом, сбился с ритма, ударил ладонью по поверхности, поднимая брызги. Его рот раскрылся в беззвучном крике. Его потянуло в сторону, резко развернуло против течения. Невидимая сила ухватила его за ногу. Он попытался вырваться, забарахтался, но движения его стали рваными, хаотичными.

Он всплыл ещё раз, уже не весь, только голова и плечо. В его взгляде, устремлённом к спасительному берегу, читалось абсолютное отчаяние. Он тянулся к суше одной рукой, скрючив пальцы, словно хотел ухватиться за воздух. Берег был близко, так мучительно близко. Рука сорвалась, ударила по воде, и его снова утянули вниз, теперь уже окончательно. Больше он на поверхности не появлялся, лишь цепочка пузырей отметила место его гибели.

Ситуация у уреза воды превратилась в сцену из ночного кошмара. Урги, зажатые между огнём «Красной Роты» и глубиной, где пировали хищные твари, пригнанные озёрниками, пытались идти по телам своих павших сородичей. Там, где завалы из мёртвых становились плотнее, образуя жуткие плотины, живые использовали мертвецов как настил. Они ступали по спинам, по лицам, по животам, скользя и падая.

Это был мост в никуда. Тела под ногами смещались, переворачивались, уходили под воду под тяжестью живых, и те, кто шёл следом, проваливались в кровавую жижу вместе с ними. Я видел, как один такой ург, поскользнувшись на чьих-то кишках, исчез в воде почти полностью. Только его голова осталась над поверхностью, возвышаясь над грудой трупов как кочан капусты на грядке. Он бился, нечленораздельно орал, захлёбывался мутной водой.