Озёрник, словно демон из преисподней, появился рядом с ним. Спокойно, без суеты. Он просто толкнул урга ладонью в макушку. Не ударил, а именно толкнул, как топят мяч в бассейне. Голова ушла под воду мгновенно, и на поверхности осталось лишь расплывающееся мутное пятно да круги, расходящиеся по воде, смешанной с кровью.

— КОЭФФИЦИЕНТ ПОТЕРЬ ПРОТИВНИКА ДОСТИГ КРИТИЧЕСКИХ ЗНАЧЕНИЙ, — бесстрастно сообщил имп, выводя на экран столбики цифр, которые для меня сейчас не имели никакого значения. — НАБЛЮДАЮ ПОЛНУЮ ДЕЗОРГАНИЗАЦИЮ И ПАНИЧЕСКОЕ БЕГСТВО ОСТАТКОВ ЖИВОЙ СИЛЫ. РЕКОМЕНДУЮ ЗАЧИСТКУ СЕКТОРА.

Я знал что это только начало. Почему урги не отступали? Потому что за ними шли новые и новые свежие тумены. Отступать им было некуда. Возможно было только движение вперёд. Поэтому надо было перемолоть их на переправе столько, сколько вообще возможно. И бойня продолжалась, и в этом хаосе, в этом смешении огня, воды и крови, была своя страшная и неотвратимая логика войны. Мы не просто убивали врага. Мы выжигали саму возможность сопротивления, превращая берег Лагуны в братскую могилу, о которой потом столетиями будут слагать страшные сказки.

Стрельба не стихала ни на секунду. «Суворовы» продолжали выплёвывать свинец, перемалывая всё, что ещё смело шевелиться. Винтовки, карабины и ружья молотили залпами и вразнобой, внося в рисунок боя ещё больше хаоса. Батарея орудий на холме рокотола, перепахивая противоположный берег. Озёрники продолжали утягивать под воду тех, кто пытался найти спасение в реке. А я сидел в своей бронированной капсуле, наблюдая за происходящим, слушал гул реактора и думал о том, что человек, даже вооружённый высшими технологиями, остаётся всё тем же дикарём, только дубина у него стала потяжелее, да размах пошире.

Картина, представшая моему взору, была достойна кисти безумного баталиста, решившего изобразить торжество энтропии над жизнью. Это был уже не бой в классическом понимании воинского устава, а какая-то дьявольская, физиологическая возня, где смешались грязь, вода, железо и рваная плоть.

Один ург, видимо обладая тараканьей живучестью, всё-таки дополз до самой линии наших окопов. Зрелище было омерзительным. У существа начисто отсутствовала нижняя половина тела. Вместо ног за ним волочились жалкие, размочаленные обрубки, густо затянутые смесью жирной речной грязи, песка и собственной бурой крови. Кровь эта не текла, а сочилась, как смола из пробитой бочки.

Он передвигался на одних руках, впиваясь чёрными когтями в податливый грунт, и рычал. В этом рычании слышалась не угроза, а тупая, звериная обида на мироздание. Зубы его были оскалены, глаза налиты мутью болевого шока. Он, по всей видимости, уже не соображал, где находится, и действовал на голых рефлексах спинного мозга. Добравшись до бруствера, он попытался ухватить зубами стоящего в траншее бойца — бессмысленный, жалкий жест, последний аргумент умирающего хищника.

Бывший легионер, рослый детина из ветеранов, даже не соизволил обернуться всем корпусом. Он лишь слегка, с ленцой человека, отгоняющего назойливую муху, переместил ствол своего оружия вниз. Последовало короткое сухое нажатие на спуск. Голова урга мгновенно разлетелась на тёмные бесформенные клочья, оставив на сером бруствере липкую сползающую массу из мозга и осколков черепа. Тело, лишённое управляющего центра, ещё секунду дёрнулось в агонии, судорожно сжало пальцы и наконец затихло, превратившись в кучу биологического мусора.

Тем временем вода у берега кипела. Гранаты, щедро рассыпаемые нашими бойцами, рвались на уровне уреза воды, и это создавало чудовищный гидродинамический эффект. Взрывная волна, распространяясь в плотной среде, била по ногам с силой кузнечного молота. Она ломала кости и выворачивала суставы, дробила хрящи, превращая конечности в желе в кожаном мешке.

Ургов швыряло лицом в зловонный ил и жижу взбаламученную сотнями ног. Некоторые, движимые всё тем же инстинктом, пытались подняться. И тут начинался настоящий театр абсурда. Они вставали, опираясь на копья и щиты, но вдруг обнаруживали, что у них нет ступней. Они не понимали, почему земля не держит их, почему горизонт заваливается набок. Их лица выражали крайнюю степень изумления, прежде чем они снова валились в кровавое месиво.

Другие поднимались без рук, и из плечевых суставов хлестали фонтаны, окрашивая воду в густой кармин. Один ург, огромный, как шкаф, поднялся в полный рост, сделал один неуверенный шаг и рухнул, потому что в нём уже не оставалось того стержня, что держит тело цельным — позвоночник был перебит осколком. Вода, равнодушная и холодная, тут же потянулась к нему, принимая в свои объятия, а вездесущие озёрники довершали начатое, утаскивая вниз тех, кто ещё имел глупость сопротивляться неизбежному.

Я перевёл взгляд на холм, господствующий над этой бойней. Там, на вершине, словно на капитанском мостике тонущего корабля, который он вознамерился спасти, стоял Виктор ван дер Киил.

Его фигура резко выделялась на фоне закопчённого неба. Он был без шлема. Ветер, пропитанный гарью и запахом смерти, бесцеремонно трепал его седеющие волосы, но Виктор, казалось, не замечал этого. Он не прятался в блиндаже, не кланялся пулям, а стоял во весь рост, рядом с артиллерийской батареей, и дирижировал этим чудовищным оркестром смерти. В его позе было что-то от старых мастеров живописи — горделивая осанка, спокойствие, граничащее с высокомерием. В одной руке он сжимал бинокль, другая небрежно, по-хозяйски лежала на эфесе боевой генеральской сабли.

Его команды звучали как удары хлыста — короткие, чёткие, рубящие хаос боя на понятные, выполнимые задачи. Вестовые на своих юрких цезарях, взрывая дёрн, разлетались от него в разные стороны, разнося его приказы по флангам.

— Третий расчёт, левее на два градуса! — его голос, усиленный акустикой холма, перекрывал грохот канонады. — Огонь!

Пушка, хищно задравшая ствол, рявкнула, выбросив сноп пламени. Снаряд, описав пологую дугу, с воем ушёл к цели и угодил с математической точностью в центр скопления ургов. Они, бедолаги, пытались вытащить на берег какую-то громоздкую осадную машину, скрипучую и неуклюжую. Взрыв разбросал их, как кегли в боулинге. Машина, превратившись в груду горящих щепок, рухнула, придавив собой тех, кто не успел взлететь на воздух.

— Первый взвод, подавить пулемётные гнёзда на том берегу! — снова донеслась команда Витора, не допускающая двойных толкований.

И тут же бойцы «Красной Роты», занявшие позиции в наспех, но грамотно отрытых окопах, открыли шквальный огонь. Это была не беспорядочная пальба испуганных новобранцев, а плотная, густая стена свинца. Слитный, сухой треск стволов штурмовых винтовок «Суворов» слился в один протяжный, вибрирующий вой, от которого закладывало уши. «Суворовы» — великолепные машинки, надёжные, как сама смерть, — работали безупречно. Пули крошили камень и дерево на противоположном берегу, взбивали фонтанчики пыли, заставляя ургов вжиматься в землю, искать спасения в любой яме, за любым камнем.

458

Моё внимание привлёк один из бойцов Красной Роты, совсем ещё мальчишка, на вид не старше двадцати. Лицо перемазано сажей, но сквозь неё проступает бледность, и это был не страх, а напряжение. Он высунулся из укрытия ровно настолько, чтобы перезарядить винтовку. В этот момент шальная пуля, прилетевшая с того берега, чиркнула по его наплечнику, выбив сноп ярких искр. Металл жалобно взвизгнул.

Любой нормальный человек, повинуясь инстинкту, дёрнулся бы, пригнулся, спрятал голову в плечи. Но этот парень даже бровью не повёл. Спокойно, отработанным до автоматизма движением, он сменил магазин, снял затвор с задержки, досылая патрон в патронник, и снова припал к прицелу. В его взгляде, который я успел перехватить, не было ни страха, ни азарта, ни ненависти. Только холодная, ледяная сосредоточенность профессионала, выполняющего тяжёлую, грязную работу. Он был винтиком в этой машине убийства, и винтик этот был сделан из высокосортной стали.