Я смотрел на это, и мои пальцы на манипуляторах дрогнули. Война — это не парады и не знамена. Война — это когда живое превращается в мёртвое самым отвратительным и грязным способом.
— ЭФФЕКТИВНОСТЬ БИОЛОГИЧЕСКОЙ ЗАЧИСТКИ ПРЕВЫШАЕТ РАСЧЁТНУЮ НА ДВЕНАДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ, — прокомментировал имп в моей голове, прерывая мои размышления сухой статистикой. — РЕКОМЕНДУЮ ПРОДОЛЖИТЬ ОГНЕВУЮ ПОДДЕРЖКУ ДЛЯ ЗАКРЕПЛЕНИЯ УСПЕХА!
— Работаем! — ответил я, сглатывая ком в горле, и снова навёл прицел на скопление живых мишеней.
В конце концов, я здесь не для того, чтобы ужасаться, а для того, чтобы эта война остановилась раз и навсегда. Если для этого необходимо перебить их всех. Что же… Я готов и к этому.
Оптические сенсоры импа сменили фокусное расстояние, вырывая из общей хаотичной панорамы битвы отдельный эпизод. На мутной взбаламученной поверхности воды, напоминающей сейчас не реку, а суп, в котором варится сама смерть, качался плот. Это было убогое, наспех сколоченное сооружение — несколько толстых брёвен, перевязанных сыромятными ремнями и кусками трофейных канатов. На этой шаткой платформе, балансирующей на грани опрокидывания, сгрудилась группа ургов.
Их было пятеро. Мохнатые, мокрые, с оскаленными от напряжения пастями, они гребли изо всех сил, используя вместо вёсел обломки досок. Их мышцы бугрились под мокрой шерстью, жилы на шеях вздулись как канаты. Они рычали от натуги, и этот рык был смесью животного страха и безнадежной ярости обречённых.
В центре плота, словно железный идол, которому они приносили жертву собственным потом, возвышался станковый пулемёт. Тяжёлая, угловатая конструкция с ребристым кожухом охлаждения и длинной лентой, свисающей в воду как кишка. Они пытались переправить его на наш берег. Это была дерзкая, самоубийственная попытка протащить огневую мощь во фланг, создать точку опоры там, где мы её не ждали.
Нет… пулемётов нам на этом берегу не нужно. Хватит с нас и того свинца, что уже летит с того берега.
Я положил палец на гашетку автопушки, и прицельная марка, светящаяся ядовито-зелёным, послушно легла на центр плота. Одно нажатие, одна короткая очередь — и деревянная конструкция превратится в щепки, а урги — в фарш. Это было бы рационально. Это было бы милосердно.
— ЦЕЛЬ ЗАХВАЧЕНА, — прокомментировал Имп с той бесстрастной интонацией, которая иногда раздражала меня больше, чем вопли врагов. — ВЕРОЯТНОСТЬ УНИЧТОЖЕНИЯ — ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ И ДЕВЯТЬ. РАСХОД БОЕКОМПЛЕКТА МИНИМАЛЕН. СТРЕЛЯЙ, КОРОТКОЖИВУЩИЙ!
Но я не выстрелил.
Потому что река решила всё сама.
Вода под плотом вдруг вспучилась, словно огромный нарыв. Поверхность Исс-Тамас, до этого момента просто бурлящая от взрывов, вдруг обрела зловещую разумную волю. Из глубины, поднимая фонтаны брызг, выметнулся хвост. Это не было похоже на хвост рыбы или рептилии в привычном понимании. Это было живое, мускулистое бревно, покрытое ороговевшими наростами и тиной, древнее, как само дно этой реки.
Удар был чудовищной силы.
Хвост обрушился на плот сверху вниз, с тем же звуком, с каким мясницкий топор входит в разрубаемую тушу. Деревянная конструкция будто взорвалась. Брёвна, стянутые ремнями, лопнули, превратившись в шрапнель. Щепки, острые, как кинжалы, брызнули во все стороны.
Один ург, самый ближний к пулемёту, даже не успел понять, что произошло. Длинная, зазубренная щепа длиной с предплечье вошла ему в лицо, превращая голову в кровавую маску. Вторая пробила грудь, прошив кожаный доспех насквозь. Он ещё стоял, раскинув руки, пытаясь выдернуть из себя кусок дерева, и в этом жесте было что-то нелепое, театральное. В следующий миг волна, поднятая ударом, накрыла его с головой, смывая в реку как мусор.
Плот исчез. Остались только головы, барахтающиеся в пене, и чёрный ствол пулемёта, который пока ещё держался на плаву благодаря привязанному к нему бревну.
Началась бойня. Ни бой, ни перестрелка, а именно бойня — методичная, жестокая и отвратительная в своей физиологичности.
456
Первого урга разорвали почти сразу. Я видел это через оптику с такой чёткостью, что меня затошнило. Озёрник — существо, идеально приспособленное для убийства в этой среде, — вынырнул прямо под ним. Он не тратил время на замах. Он просто ударил костяным гарпуном снизу вверх. Острие вошло в пах урга, пробило мягкие ткани, мочевой пузырь и ушло глубоко в брюшную полость.
Ург выгнулся дугой, неестественно, страшно, будто его позвоночник вдруг стал резиновым. Его рот раскрылся до невозможного предела, обнажая жёлтые клыки. Он пытался кричать, но лёгкие были полны воды, и вместо крика из горла вырвалось лишь сиплое бульканье. Озёрник дёрнул гарпун вниз, резко, без паузы, используя вес собственного тела как якорь.
Вода сомкнулась над головой жертвы мгновенно. На поверхности остались лишь крупные лопающиеся пузыри воздуха и густая грязная пена, которая тут же начала розоветь. Река переваривала добычу. Через миг, словно в насмешку, на поверхность всплыла оторванная нога в грубом сапоге. Следом показался кусок мокрой шкуры с обрывком ремня.
А потом второй озёрник вынырнул рядом. Он не плыл, он гарцевал в воде, удерживая в одной руке половину тела урга. Именно так — половину. Нижняя часть отсутствовала, словно её откусила гигантская акула, а из рваной раны на поясе свисали лохмотья плоти. Этот обрубок ещё бился, дёргал руками, пытаясь ухватиться за воздух, за воду, за саму жизнь. Озёрник посмотрел на это с холодным любопытством, а затем просто разжал пальцы. Половина тела ушла на дно камнем, оставляя за собой шлейф крови.
Второй ург, тот, что был покрепче, в панике пытался спастись, ухватившись за самое надёжное, что знал в этом мире — за пулемёт. Он вцепился в кожух ствола обеими руками, обхватив его ногами, будто железо могло вытащить его на берег. Но тяжёлое железо тянуло только вниз.
Пулемёт, увлекаемый собственным весом, медленно погружался, утягивая за собой и своего хозяина. Сначала по грудь. Ург рычал, отплёвывался, но рук не разжимал. Потом вода дошла до подбородка. Его глаза, налитые кровью, вращались в орбитах, ища спасения. Потом он скрылся с головой.
Но смерть пришла не от удушья.
Ург вдруг резко дёрнулся под водой, так сильно, что вокруг пошли круги. Будто кто-то невидимый и могучий схватил его снизу за позвоночник и дёрнул в преисподнюю. Через секунду вода в этом месте вспенилась бурным ключом, и на поверхность выдавило внутренности. Сизые, блестящие кишки, похожие на мокрый корабельный канат, выброшенный за борт. Их тут же прибило течением к плавающим щепкам, и волна потащила этот омерзительный ком к берегу. Ург был выпотрошен заживо, в одно мгновение, мастерским ударом снизу.
Третий… Третий оказался самым живучим. Он успел сделать два глубоких вдоха, оттолкнуться от тонущего бревна и поплыть. Он плыл хорошо, мощно загребая воду широкими ладонями. В его движениях была целеустремлённость животного, видящего спасительную нору. До берега оставалось всего ничего — метров десять. Он уже поверил, что выживет. Я почти видел эту мысль в повороте его головы.
Он грёб, опустив лицо в воду, поднимая его лишь для вдоха.
Озёрник всплыл прямо перед ним. Беззвучно. Как тень. Он возник из мути на расстоянии вытянутой руки. Ург поднял голову для очередного гребка и замер. Он увидел перед собой не спасительный песок, а гладкую, чешуйчатую маску смерти.
Озёрник лениво, почти по-дружески ударил ладонью по воде. Короткий, звонкий шлепок. Это был сигнал конца.
В тот же миг гарпун, который я даже не заметил в руке воина воды, метнулся вперёд. Костяное острие вошло ургу точно под нижнюю челюсть, пробило язык, нёбо, мозг и вышло из затылка, разбрызгивая осколки черепа.
Ург замер. Его тело обмякло мгновенно, потеряв всякую волю к сопротивлению. Он ещё секунду смотрел вперёд, на своего убийцу, но взгляд его уже остекленел, потеряв фокус. А потом он медленно осел в воду. Озёрник схватил его за шиворот и потащил вниз, деловито и спокойно, чтобы расчистить поверхность под следующий заход. Мёртвые не должны мешать живым убивать друг друга.
