Я наблюдал, как один снаряд, выпущенный, видимо, с небольшим недолетом, лёг чуть ближе к берегу, чем остальные. Удар пришёлся точно, с хирургической зловредностью, в плотное скопление ургов, которые стояли в воде по грудь, ожидая команды офицеров. Взрыв не просто отбросил их. Он порвал строй изнутри, как гнилую ткань.
Взрывная волна, многократно усиленная плотностью воды, сотворила нечто ужасное. Одних мгновенно смело и разорвало на части. Других переломало, смяло, как жестяные банки. Тела падали друг на друга, образуя кучу-малу, и те несчастные, кто оказался снизу, будучи ещё живыми или просто оглушёнными, не могли подняться. Их прижимали ко дну чужой неподъёмный вес, тяжесть чужих намокших доспехов, чужие предсмертные судороги.
Я видел через оптику, как один ург, огромный, с перекошенным от ужаса лицом, пытался вылезти из этой шевелящейся кучи. Он карабкался по телам товарищей, бил руками по воде, хватая ртом воздух, но его тянули вниз. Его тянули свои же — мёртвые и умирающие, вцепившиеся в него в последней надежде на спасение. Он исчез под телами, и через мгновение вся эта масса ушла под воду, как провалившаяся в карстовую пустоту земля. Поверхность воды сомкнулась над ними равнодушно и гладко, и лишь крупные жирные пузыри воздуха да всплывающие клочья снаряжения напоминали о том, что там, внизу, сейчас умирают десятки существ.
А на мелководье творилась уже не война, а хаотичная первобытная резня, от которой веяло временами, когда человечество ещё не придумало порох. Урги, рыча и воя от бессильной ярости, пытались защитить свой разваливающийся понтонный мост. Они лезли в воду, пытаясь укрепить шаткие конструкции, связать разорванные канаты, но там их уже ждали.
Озёрники были в своей стихии. Они выпрыгивали из-под воды внезапно, стремительно, как в дурном сне. Их движения были плавными и смертоносными, в отличие от неуклюжих попыток ургов сохранить равновесие на зыбком дне. Вода вокруг переправы стала густой, как суп, и красной, как вино. Это был водный гамбит, перешедший в эндшпиль, и фигуры в этой партии сбрасывались с доски без всякого сожаления. Нам с импом предстояло поставить в этом кошмаре финальную точку.
Ракетная установка за плечами моего боевого меха взвыла. Полный залп ушёл по пологой дуге, оставляя за собой дымные, тающие в сыром воздухе хвосты, и обрушился точно в центр скопления вражеских сил перед понтонным мостом. Я не стал ждать, пока осядет пыль и рассеется кровавый туман, и тут же, повинуясь холодному расчёту, добавил по ним из автопушки. Очереди снарядов, каждый из которых мог бы остановить голиафа, рвали пространство, превращая всё живое и неживое в брызги.
Река в этот момент перестала быть рекой. Она утратила своё древнее право называться водной стихией и превратилась в пульсирующее, агонизирующее тело поля боя. Это была уже не вода, а какая-то суспензия из ила, крови, пены и плоти. Волны толкались друг о друга, но при ближайшем рассмотрении через оптические сенсоры становилось ясно, что это не волны. Это были люди и урги, сцепленные в смертельных объятиях, падающие, пытающиеся подняться и снова падающие в эту бурую жижу.
455
Воины из Народа Белого Озера, вырывались из воды целыми группами, словно стая пираний, почуявшая запах свежего мяса. Их тактика была проста и ужасна в своей первобытной эффективности. Они не фехтовали и не сражались, а хватали ургов за пояса, за кожаные ремни портупей, за древки оружия, а то и просто за густую, свалявшуюся шерсть, и рывком, используя инерцию и собственный вес, утаскивали их вниз, в холодную бездну. Поверхность воды в таких местах на долю секунды вспучивалась горбом, как будто там закипал гигантский котёл, потом шла мелкой, дрожащей рябью, а затем снова становилась пугающе, неестественно ровной, скрывая под собой драму утопления.
Иногда кому-то из ургов, обладающему поистине звериной силой или просто удачливостью обречённого, удавалось вырваться из этих ледяных тисков. Он выныривал, отфыркиваясь, с выпученными от ужаса и нехватки кислорода зрачками, судорожно хватал ртом воздух, смешанный с гарью. Он плыл, отчаянно и неумело размахивая ручищами, оставляя за собой густую маслянистую красную дорожку, похожую на распущенную в воде ленту. Он делал два, от силы три гребка, веря в своё спасение, и исчезал снова. Резко. Внезапно. Потому что снизу его уже ждали. Любая попытка спастись в этом аду превращалась лишь в сигнал для охотников, в приглашение к трапезе.
Мое внимание привлек отдельный эпизод, разыгравшийся у самой опоры недостроенного моста. Один из бойцов Народа Белого Озера, чьё тело было покрыто искусно подогнанной чешуйчатой бронёй, напоминавшей панцирь доисторической рыбы, вдруг взлетел над водой, описав в воздухе блестящую дугу. В его руке, занесённой для удара, тускло сверкнул костяной гарпун — оружие примитивное, но в умелых руках страшнее любого огнестрела.
Короткий свистящий удар — и здоровенный ург, который в этот момент с тупым упорством пытался закрепить причальный трос, рухнул в воду, как подкошенный ствол копейника. Гарпун вошёл ему точно в горло, чуть выше ключиц, пробив хрящи и разорвав артерии.
Кровь в воде, я заметил это с той отрешённостью, которая свойственна наблюдателю в бронированной капсуле, выглядела иначе, чем на земле. На суше она впитывается или застывает коркой. Здесь же, в реке, на секунду она держалась плотным, почти чёрным облаком, напоминающим чернила каракатицы, а потом медленно, неохотно расползалась длинными причудливыми полосами и растворялась, отравляя собой поток.
Ург, получивший этот страшный подарок в горло, ушёл не сразу. Жизнь в этих существах держалась крепко, цеплялась за каждый нерв. Он пытался схватить древко гарпуна, давил на него обеими руками, скребя когтями по кости, как будто надеялся, что сможет задавить, отменить эту боль одной лишь грубой физической силой. Из его разорванной трахеи, превратившейся в кровавое месиво, выходило влажное, отвратительное бульканье — звук лопающихся пузырей. Он сделал судорожный, инстинктивный вдох и вместо воздуха вдохнул собственную горячую кровь. Захлебнулся. Задёргался в конвульсиях, взбивая воду ногами, и наконец затих, став просто тяжёлым предметом.
Копья и гарпуны озёрников работали в этой свалке как крюки мясника на бойне. Удар, жесткий зацеп, рывок. Здесь не было места благородству поединка. Ургов убивали не сразу, их топили, их утаскивали под воду как балласт. Иногда зацепляли за толстую бычью шею, иногда распарывали живот, иногда крюк впивался в бедро, дробя кость. Вода вокруг таких мест буквально вспарывалась криками боли, которые тут же обрывались, и грязной розовой пеной.
Картина была чудовищной. Один ург вынырнул без ноги, и из обрубка хлестал фонтан, мгновенно окрашивая всё вокруг. Второй показался на поверхности без руки, с выражением абсолютного непонимания на грубой морде. Третий всплыл уже по частям, потому что его, видимо, тянули сразу двое озёрников в разные стороны, и ткань организма не выдержала этого соревнования.
Тот озёрник, что метнул гарпун, тут же исчез в глубине, чтобы через секунду, с невероятной для существа гуманоидного типа скоростью, вынырнуть уже с другой стороны понтона и утянуть на дно следующего врага. Под водой это выглядело, должно быть, как виртуозная работа повара, разделывающего рыбу острым ножом.
Озёрник нырнул, оставив на поверхности лишь всплеск, и очередного урга потянуло вниз. Секунда, и поверхность воды над ними вспучилась, словно от подземного толчка. Ещё секунда томительного ожидания, и наверх всплыли обрывки кожаных ремней, клочья мокрой шерсти, затем отрубленная кисть, всё ещё стискивающая воздух скрюченными пальцами, потом локоть. И только потом ург всплыл целиком.
Но это было уже не тело врага, а только то, что осталось. Его живот был раскрыт длинной, хирургически точной рваной линией от паха до грудины. Из этого страшного разрыва медленно, торжественно вытекало всё то, что по замыслу природы должно было оставаться внутри, в тепле и темноте. Сизые петли кишечника, блестящая печень — всё это вываливалось в мутную воду, становясь кормом для рыб. Ург покачался на волне, как пустая, выпотрошенная оболочка, лишённая смысла и содержания, и равнодушная вода подтолкнула его к берегу, чтобы он стал частью того чудовищного завала из мертвецов, который уже формировался у уреза воды.
