— Запомни этот момент, железяка, — хмыкнул я, проверяя состояние ракетных направляющих. — Потом будешь рассказывать своим внукам‑тостерам, как помогал героям отстаивать цивилизацию.
В голове словно взорвалась граната.
— ПОМОГАЛ⁈ — возмущённо громыхнул Имп, отчего сенсоры на мгновение пошли рябью, а изображение моргнуло. — Я⁈ ПОМОГАЛ⁈ ДА КАК У ТЕБЯ ЯЗЫК ПОВЕРНУЛСЯ, БЕЛКОВОЕ НИЧТОЖЕСТВО⁈ Я — КАРАЮЩИЙ МЕЧ В РУКАХ ПРАВЕДНИКОВ! Я — ВЕРШИНА ИНЖЕНЕРНОЙ МЫСЛИ, ВЕНЕЦ ТВОРЕНИЯ И САМОЕ СОВЕРШЕННОЕ ОРУЖИЕ ВОЗМЕЗДИЯ В ЭТОМ ОКТАГОНЕ ЕДИНСТВА! Я НЕ ПОМОГАЮ, Я ДОМИНИРУЮ! Я ПРИНОШУ ПОРЯДОК В ХАОС! Я…
Он ещё долго орал про свою исключительность, заглушая мои мысли потоком оскорблённого самолюбия. Казалось, ещё немного — и он начнёт требовать извинений в письменном виде. Я же отключил внутренний диалог, оставив его бурчать на фоне, как радиоприёмник, и сосредоточенно думал.
Ситуация складывалась патовая — как в шахматной партии, где у обоих игроков остались лишь короли и пешки. Если мы уйдём отсюда сейчас, бросим переправу, урги рано или поздно переберутся. Не все, конечно: река соберёт свою дань. Но их много — ужасающе много. Озёрники хороши, слов нет, но их мало. Урги задавят их массой, телами запрут течение, пройдут по трупам своих же сородичей. И тогда резня начнётся уже на нашем берегу.
Если же остаться здесь и ввязаться в затяжной бой, город получит удар с фланга — в самое мягкое, незащищённое подбрюшье. И тогда Манаан, наша последняя надежда, рухнет, как карточный домик на ветру. Сгорят склады, рухнут стены, погибнут люди.
Выбор был мерзкий, вынужденный — как все настоящие выборы на войне. Это был выбор не между хорошим и плохим, а между очень плохим и катастрофическим. Враг обвёл меня вокруг пальца, попросту отдав на растерзание часть войска. Теперь мне приходилось действовать методами хирурга, отрезающего гангренозную ногу, чтобы спасти пациента.
— Понтонный мост… — сказал я наконец, приняв решение.
Слова упали тяжело, как камни.
— Мы отправимся в Лагуну и уберём понтон полностью. Лишим их даже надежды на переправу в этом месте.
Имп отреагировал мгновенно — словно только и ждал команды «фас». Его ворчание прекратилось.
— РЕШЕНИЕ ЗАФИКСИРОВАНО. ЦЕЛЬ ОПРЕДЕЛЕНА. РЕКОМЕНДУЮ ПОЛНОЕ, ТОТАЛЬНОЕ РАЗРУШЕНИЕ С ПОСЛЕДУЮЩИМ МИНИРОВАНИЕМ АКВАТОРИИ И ПРИБРЕЖНОЙ ПОЛОСЫ. И ЖЕЛАТЕЛЬНО СЖЕЧЬ ВСЁ ВОКРУГ РАДИ ЭСТЕТИКИ И ПРОФИЛАКТИКИ. ОГОНЬ ТАК КРАСИВО ОЧИЩАЕТ.
— Принял… — ответил я.
Машина отозвалась рывком. Гидравлика напряглась, поворачивая многотонный корпус. Мы развернулись, но перед уходом я решил оставить ургам прощальный подарок. Мы отстреляли ещё несколько полных залпов. Ракеты ушли с шипением, оставляя дымные хвосты, и ударили по скоплениям врага на дальнем берегу — просто чтобы они не расслаблялись, просто чтобы земля горела у них под ногами.
Взрывы расцвели огненными цветами, подбрасывая в воздух комья земли и ошмётки тел. Это не остановит орду, но заставит их замешкаться
454
Когда мой мех, тяжело переступая стальными ногами и сминая кустарник, наконец выбрался из лесной чащи к Лагуне, передо мной открылась панорама, достойная кисти великого безумца, решившего изобразить ад в пастельных тонах утреннего побережья. Длительный переход вымотал и людей, но усталость мгновенно испарилась, вытесненная холодным, брезгливым изумлением. Картина боя, которую я рисовал в воображении, основываясь на сухих докладах, безнадёжно устарела. Реальность оказалась куда более гротескной и физиологичной.
Берег, который ещё на рассвете был девственным диким пляжем, где могли бы прогуливаться влюблённые пары, теперь напоминал лунный пейзаж, переживший катастрофу планетарного масштаба. Песок исчез. Вместо него простиралось месиво, перерытое глубокими дымящимися воронками, изрыто траншеями, словно гигантскими шрамами, и густо покрыто чёрными жирными проплешинами гари. Земля здесь была даже не взрыта, а освежёвана.
Минные поля, установленные сапёрами «Красной Роты» с той педантичной точностью, которая отличает профессионалов от любителей, уже собрали свою обильную и кровавую жатву. Я смотрел на результаты их труда через обзорные экраны импа, и мой внутренний врач, который, казалось, давно умер, вдруг поднял голову и ужаснулся. Минный разрыв работает как промышленная мясорубка, с которой какой-то шутник снял защитную крышку.
Здесь, на прибрежной полосе, лежали не тела в привычном, человеческом смысле этого слова. Кругом были разбросаны фрагменты. Воронки густо усыпаны обрывками грубых шкур, обугленными лоскутами плоти, напоминавшими забытое на огне жаркое, и белыми, неестественно чистыми дугами костей, выбитых наружу чудовищной силой детонации.
Моё внимание привлекло шевеление в одной из ям. Кто-то из ургов, обладая поистине чудовищной живучестью, ещё полз. Он оставлял за собой тёмную, вязкую, блестящую полосу, похожую на след гигантской улитки. Существо пыталось собрать себя руками, сгребая песок и собственные ткани к животу, с тупым животным упорством, будто верило, что можно вернуть вывалившуюся жизнь обратно одним лишь усилием злости. Его пальцы, чёрные, узловатые, судорожно цеплялись за рыхлый грунт, за щепки разбитых плотов, за чьи-то оторванные ноги, обутые в сапоги. И каждый раз пальцы срывались, не находя опоры, потому что всё вокруг — и песок, и дерево, и железо — было мокрым, скользким от крови и речного ила.
Чуть поодаль, у самого уреза воды, разыгрывалась ещё более трагичная сцена. Один ург лежал на боку, свернувшись калачиком, как спящий ребёнок. Его мощная, бочкообразная грудная клетка ходила резкими, рваными рывками — организм требовал кислорода, но лёгкие, вероятно, пробитые осколками, уже отказывались служить. В его брюхе зияла страшная неровная дыра, и оттуда, вперемешку с грязным песком, вываливались внутренности — сизые пульсирующие петли.
В какой-то момент, повинуясь инстинкту или, быть может, предсмертному бреду, он попытался подняться. Он упёрся руками в землю, рыкнул, приподнимая торс, и в этот миг собственные кишки потянулись за его движением. Тяжёлые, тёплые, мокрые, они натянулись, будто привязные канаты, удерживая хозяина на земле. Это было страшно и нелепо. Он рухнул снова, не удержав равновесия, ударился плоским, широким лицом о землю и больше не пытался встать. Только дёргался в агонии, выбивая ногами дробь по песку.
По краю этого поля смерти деловито, без суеты, двигались фигурки сапёров и пехотинцев. Они шли, отмечая вешками безопасные проходы, и попутно выполняли самую тяжёлую, но необходимую работу. Они добивали тех, кто ещё шевелился, но уже не принадлежал этому миру. Это делалось быстро, без садизма и без лишних эмоций. Санитарная обработка местности. Один шаг, короткий наклон, один сухой, хлесткий выстрел — и изуродованное тело наконец переставало подрагивать, обретая покой. Минное поле не оставляло места для жалости, оно диктовало свои, жестокие законы милосердия.
Вся береговая линия была завалена ошмётками тел ургов вперемешку с обломками их примитивных, грубо сбитых плотов. Дерево и плоть, щепа и кости — всё смешалось в единую массу.
Но главным инструментом в этом оркестре уничтожения была артиллерия. С господствующего холма, возвышающегося над пляжем как трибуна судьи, работали орудия. Семь пушек, выстроившись в ряд с геометрической безупречностью, били прямой наводкой. Расчёты работали как заведённые механизмы: зарядить, навести, выстрел, откат, выброшенная гильза. Каждый выстрел — это сгусток ослепительного пламени, вырывающийся из ствола, и грохот, от которого, казалось, само небо над Лагуной шло трещинами, как старая эмаль.
Снаряды ложились кучно, с пугающей точностью превращая воду вокруг недостроенного понтона в кипящий, бурлящий котёл. Фонтаны грязной бурой воды, смешанной с илом и донными отложениями, взлетали на высоту многоэтажного дома, разбрасывая вокруг смертоносный дождь из щепок, камней и кусков плоти.
