Мы ждали.
Ночь тянулась медленно, издевательски медленно. Это была не та тревожная медлительность, когда сердце колотится у горла, а каждая секунда звенит натянутой струной. Нет, это была вязкая, тяжёлая тишина, похожая на плохо застывший битум, в котором вязнут мысли и чувства. Я почти не двигался в пилотском ложементе, лишь изредка проверял показания сенсоров, переговаривался с экипажами короткими сухими фразами, лишенными интонаций. Люди внизу ели сухпаёк на ходу, давились холодной водой, курили, пряча огоньки, и старались не смотреть на реку слишком часто, словно боялись сглазить эту обманчивую тишину.
Форсировать реку урги начали ещё до рассвета, в самый глухой час, когда сон особенно сладок.
Я понял это не по шуму — урги умеют быть тихими, когда хотят. Их выдала вода. Исс-Тамас изменился. Его поверхность, еще минуту назад гладкая и равнодушная, перестала быть зеркалом. В ней появилась неправильная, злая рябь, ломающая отражения далёких Кругов Жизни. Потом донёсся глухой, рваный гул, будто кто-то огромный бил по воде тупыми предметами, загоняя сваи в илистое дно. Это были не удары молотов. Это были тела, брёвна, щиты и плоты, сбрасываемые в чёрную воду.
В предрассветной серости, разбавленной клочьями тумана, противоположный берег зашевелился. Тёмные фигуры двигались плотно, сплошной массой, без видимого строя, но с единой, пугающей целью. Урги не крались. Они работали. Они таскали брёвна, вязали узлы, толкали друг друга, падали в грязь и вставали снова с упорством муравьёв, строящих мост через лужу. Где-то уже появлялись первые, грубо связанные плоты из сырого леса. Уродливые, но надёжные, как и всё, что делали эти существа войны.
Я не открывал огонь.
Ракет у нас было много. Да, до неприличия много. Но я ждал. Я ждал, пока они соберутся плотнее, пока переправа перестанет быть намерением и станет свершившимся фактом, набитым живой плотью. Имп стоял неподвижно, слившись с холмом, став частью пейзажа. Машина дрожала мелкой дрожью, как гончая перед спуском. Когда первые сотни ургов полезли в воду, и течение понесло их вперёд, я понял — время пришло.
Я дал команду.
Имп рванулся вперёд, ломая кусты и выворачивая молодые стволы с корнем, и встал на край позиции во весь свой исполинский рост. Броневые створки пусковых установок откинулись с резким лязгом.
Первая ракета ушла с шипением, оставляя за собой дымный хвост, точно в геометрический центр скопления плотов. Вторая — туда, где урги сгрудились особенно плотно, создав затор из живых тел. Взрывы расцвели ослепительными бутонами огня, рванув берег, воду и плоть. Грохот ударил по ушам, заглушая все остальные звуки. Исс-Тамас вздыбился, вспенился, будто река решила в одночасье стряхнуть с себя всё лишнее, всё чуждое её природе.
Ни одна ракета не ушла в молоко. Я не имел права на промах.
Противоположный берег полыхнул. Обломки плотов закрутились в воде в безумном хороводе, сталкиваясь друг с другом, перемалывая тех, кто оказался в воде. Урги падали, тонули, захлебывались, цеплялись за всё, что ещё держалось на плаву — за брёвна, за трупы товарищей. Но они не отступали. Вот что было самым жутким. Новые фигуры уже лезли вперёд по горящим обломкам, под огнём, через кровь и щепу, с фанатичным насекомьим упорством.
Я видел всё через оптику импа. Их было слишком много. Ургов и их тауро было как песка в пустыне.
Именно ради этого мы и притащили сюда весь этот арсенал.
В этот самый момент с тыла донёсся характерный, сухой и трескучий звук — заработал «Камнежук». Его спаренный пулемёт заговорил короткими злыми лающими очередями. Не по реке. В лес. Туда, в густую чащу, где ургская легкая пехота уже пыталась притащить ещё плоты к реке. Я слышал, как пули рвут листву и вгрызаются в дерево и плоть.
Я не оборачивался. Там справятся. Первая фаза боя шла по плану, написанному кровью и расчётом. Рассвет только начинался, заливая небо бледным золотом, безразличным к нашей возне. А значит, самое худшее, самое грязное и страшное было ещё впереди.
452
До этого я никогда из импа не стрелял залпами. Знал, что возможность такая имеется, но расходовать боеприпасы было жалко, так как восполнить их было негде. И вот это время пришло. Пятнадцатиметровый боевой робот, встав на одно колено и подавшись корпусом вперёд, вёл залповый огонь. Не теми аккуратными, филигранными уколами, которыми вскрывают оборону умного противника, а щедрыми, размашистыми ударами молота, предназначенными для того, чтобы вбить врага в грунт по самую шляпку. Мы давили противоположный берег тяжёлой поступью огня, превращая пространство по ту сторону Исс-Тамаса в зону сплошного разрушения, где сама концепция жизни становилась абсурдной.
Ракеты срывались с направляющих одна за другой, с глухим, утробным рёвом, переходящим в визг. Вибрация от пусков трясла кабину, вибрация въедалась в кости, резонировала в зубах, пульсировала в висках тупой, ритмичной болью. Металл пусковых установок светился вишнёвым, переходящим в зловещий багровый. Автоматика верещала тревожными предупреждениями о критическом перегреве, рисуя перед глазами красные графики, но я смахивал их не глядя. Пусть плавится. Пусть горит. Всё починим. Сейчас главное, чтобы горели враги.
— НЕПЛОХАЯ ПЛОТНОСТЬ ОГНЯ, МОТЫЛЁК-ОДНОДНЕВКА, — довольно проскрежетал Имп с тем самым своим высокомерно-торжественным оттенком, от которого у меня обычно чесались кулаки, а сейчас появлялось странное, почти родственное чувство единства. — Я БЫ ДАЖЕ СКАЗАЛ — ДОСТОЙНАЯ АПОКАЛИПСИСА МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ. ХОТЯ… МЫ МОЖЕМ ЛУЧШЕ. ВСЕГДА МОЖЕМ ЛУЧШЕ. ДАЙ МНЕ ВОЛЮ, И Я ПРЕВРАЩУ ЭТУ РЕКУ В СУХОЕ РУСЛО!
— Не отвлекайся, — мысленно огрызнулся я, корректируя прицел. — Береги боезапас, философ хренов.
Через внешние камеры я видел людей, обслуживающих нашу позицию. Солдаты «Красной Роты» и приданные им ополченцы выбивались из сил. Потные, серые от въевшейся в поры копоти лица, лихорадочно блестящие глаза. Дрожащие руки уже не подавали ракеты — они вырывали их из ящиков с остервенением обречённых, швыряли на лотки подачи, толкали в направляющие, сдирая кожу и ломая ногти. Один из заряжающих споткнулся, упал на колено, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Его тут же рывком подняли товарищи и поставили обратно в строй. Без слов. Без жалости. Без героических поз. Здесь никто не играл в спасителей мира. Здесь просто работали. Работали до тех пор, пока тело не начнёт отказывать, пока сердце не остановится от перегрузки.
Результат этой каторжной работы был страшен и великолепен. Противоположный берег пылал. Не фигурально, не в переносном смысле, а буквально. Горело всё, что теоретически могло поддерживать горение, и даже то, что гореть не должно по определению. Полыхала сырая древесина наспех сколоченных плотов, чадила жирная прибрежная грязь, смешанная с топливом и останками, горели тела. Вода у берега кипела, вспучивалась грязными пузырями, жадно затягивая в себя обломки, кровь и пепел. Мы щедро сеяли смерть. Я, имп и бойцы имён которых я не знал под началом Брогана.
Насколько я мог судить, ни одна ракета не ушла «в молоко». Я бил по скоплениям, по узлам переправы, по тем точкам, где серая масса ургов сбивалась особенно плотно, будто они сами, ведомые коллективным безумием, подсказывали мне цели.
И всё равно этого было недостаточно.
Урги обходили зону поражения. Урги рассредотачивались, укрывались, но они и не думали отступать. Урги буквально прыгали в огонь. Они шли через стену пламени, не пригибаясь, не закрывая лиц. Лезли по горящим брёвнам, ступали по обугленным телам тех, кто упал секундой раньше. Их не останавливало ничего. Ни чудовищные потери, ни страх, ни сам факт смерти. Это не было мужеством в человеческом понимании, а какое-то ультимативное давление биологической массы. Слепая, безжалостная воля улья, для которого единица — ничто, расходный материал, капля в океане. В это не верилось, но это было.
После полудня, когда несколько особо крупных плотов, чудом миновав огненный заслон, всё же вышли на середину реки, вода внезапно ожила.
