Он сделал паузу, отхлебнул пива, давая нам возможность представить картину.

— Я тяну поводья на себя, да так, что жилы трещат, а он, скотина, складывает крылья и камнем вниз! Ветер свистит, вода, то есть рассол этот проклятый, несется навстречу. Я уже вижу, как мы сейчас превратимся в соленое мясо. У меня вся жизнь перед взором пронеслась, и картина это была нескучная. В самый последний момент, когда я уже мысленно попрощался с Копьём, этот упырь раскрывает крылья. Удар воздуха такой, что у меня позвоночник захрустел. Брызги во все стороны, мы чертим брюхом по воде, поднимаем волну и выходим свечой вверх. А в зубах у него — пучок гнилых водорослей. Охотник, тьфу!

Витория, сидевшая напротив, фыркнула, едва не поперхнувшись пеной. Она перебивала, язвила, вставляла свои «пять копеек», добавляя деталей, превращая и без того красочный рассказ в фарс.

— Ля, Соам, ты забыл добавить, что ты при этом визжал как старая дева, завидевшая паука! — хохотала она, откидывая голову назад. — Я же ведомым с ним шла и слышала всё! Там такие рулады были, что оперные кастраты удавились бы от зависти!

Соаму оставалось только криво усмехнуться, признавая поражение перед женским коварством, и молча прикладываться к кружке.

Я слушал их, этих людей, ставших мне ближе, чем многие кровные родственники, и чувствовал, как внутри разжимается пружина, скрученная напряжением последних недель. Иногда я вставлял слово, иногда просто кивал, поддерживая ритм беседы. Мы говорили о всякой сущей ерунде — о капризной погоде; о местных трактирах, в которых подают пойло, способное, кажется, растворить даже броню импа; о старых, выживших из ума кавалерийских гипопптерах, которых ещё и к новобранцам приписывали. Ирония текла рекой, шутки ложились точно в цель, без натуги. Так говорят люди, прошедшие вместе через огонь и воду, которым не нужно ничего доказывать друг другу, не нужно казаться лучше, умнее или храбрее. Мы знали цену друг другу, и цена эта была высока. Но к разговору о присяге и императоре мы больше не возвращались.

В какой-то момент Витория, прищурившись и став похожей на хищную птицу, вдруг ткнула пальцем, обтянутым перчаткой, в сторону моего импа. Громада машины возвышалась над нами безмолвным стражем, отбрасывая длинную тень на пыльную дорогу.

— Всё-таки, ля, скажи… Только честно, Кир, без твоих обычных увиливаний. Он так и орёт на тебя? — спросила она, и в голосе её прозвучало странное сочетание любопытства и суеверного опасения.