Он сделал паузу, отхлебнул пива, давая нам возможность представить картину.

— Я тяну поводья на себя, да так, что жилы трещат, а он, скотина, складывает крылья и камнем вниз! Ветер свистит, вода, то есть рассол этот проклятый, несется навстречу. Я уже вижу, как мы сейчас превратимся в соленое мясо. У меня вся жизнь перед взором пронеслась, и картина это была нескучная. В самый последний момент, когда я уже мысленно попрощался с Копьём, этот упырь раскрывает крылья. Удар воздуха такой, что у меня позвоночник захрустел. Брызги во все стороны, мы чертим брюхом по воде, поднимаем волну и выходим свечой вверх. А в зубах у него — пучок гнилых водорослей. Охотник, тьфу!

Витория, сидевшая напротив, фыркнула, едва не поперхнувшись пеной. Она перебивала, язвила, вставляла свои «пять копеек», добавляя деталей, превращая и без того красочный рассказ в фарс.

— Ля, Соам, ты забыл добавить, что ты при этом визжал как старая дева, завидевшая паука! — хохотала она, откидывая голову назад. — Я же ведомым с ним шла и слышала всё! Там такие рулады были, что оперные кастраты удавились бы от зависти!

Соаму оставалось только криво усмехнуться, признавая поражение перед женским коварством, и молча прикладываться к кружке.

Я слушал их, этих людей, ставших мне ближе, чем многие кровные родственники, и чувствовал, как внутри разжимается пружина, скрученная напряжением последних недель. Иногда я вставлял слово, иногда просто кивал, поддерживая ритм беседы. Мы говорили о всякой сущей ерунде — о капризной погоде; о местных трактирах, в которых подают пойло, способное, кажется, растворить даже броню импа; о старых, выживших из ума кавалерийских гипопптерах, которых ещё и к новобранцам приписывали. Ирония текла рекой, шутки ложились точно в цель, без натуги. Так говорят люди, прошедшие вместе через огонь и воду, которым не нужно ничего доказывать друг другу, не нужно казаться лучше, умнее или храбрее. Мы знали цену друг другу, и цена эта была высока. Но к разговору о присяге и императоре мы больше не возвращались.

В какой-то момент Витория, прищурившись и став похожей на хищную птицу, вдруг ткнула пальцем, обтянутым перчаткой, в сторону моего импа. Громада машины возвышалась над нами безмолвным стражем, отбрасывая длинную тень на пыльную дорогу.

— Всё-таки, ля, скажи… Только честно, Кир, без твоих обычных увиливаний. Он так и орёт на тебя? — спросила она, и в голосе её прозвучало странное сочетание любопытства и суеверного опасения. — Даже после того, как ты его починил? Или ля стал шёлковым?

Я посмотрел на меха.

— Орёт, — подтвердил я со вздохом, в котором, впрочем, не было сожаления. — Ещё как орёт. Критикует мои тактические решения. Иногда даже по делу.

— Вот видишь! — Витория удовлетворённо кивнула и хлопнула ладонью по столу. — Значит, некоторые вещи в этом мире не меняются. Стабильность, ля! С другой стороны… Если бы он вдруг начал с тобой сюсюкать, называть «хозяином» и предлагать тапочки — вот тогда бы я действительно насторожилась.

Соам хмыкнул и покачал своей тяжёлой, как мельничный жернов, головой. Взгляд его стал задумчивым, устремлённым куда-то сквозь меня, сквозь время.

— Серебро… Магистрат… Командир собственного отряда, — пробормотал он, словно пробуя эти слова на вкус, и вкус этот был ему странен. — Результат вроде перед глазами. Вот ты сидишь, живой, целый. Пьём нормальное пиво, а не эту местную кислятину, от которой сводит скулы. А всё равно… не верится. Слишком резкий взлёт, Кир. От изгоя до Серебра.

Я ухмыльнулся, глядя на янтарную жидкость в своей кружке.

— Титулы — это пыль, Соам. Сегодня ты на цезаре, завтра цезарь на тебе. Для вас я таким и останусь, друзья.

Слова эти повисли в воздухе, но они не тянули вниз. Они не были ложью или пустой бравадой. Они просто обозначили момент, зафиксировали его в вечности, как муху в янтаре. Мы знали цену словам и цену молчанию.

Отведённое время подошло к концу. Первыми поднялись они. Без пафоса, без долгих, слезливых прощаний и театральных жестов. У кавалеристов это вообще не принято — прощаться так, будто видишься в последний раз, дурная примета. Витория натянула шлем и сразу превратилась из весёлой собутыльницы в смертоносную валькирию. Она быстро наклонилась ко мне и коротко обняла.

— Береги свою задницу, Кир, — шепнула она мне на ухо, и в этом шёпоте было больше заботы, чем в сотне молитв. — Она у тебя вечно ищет неприятности.

Соам встал, расправил плечи, и тень его накрыла полстола. Он крепко хлопнул меня по плечу.

— Пора нам, — прогудел он басом, от которого, казалось, завибрировала посуда. — Разведывательный маршрут сам себя не пролетит. Служба не ждёт, да и гиппоптеры застоялись. Береги себя, Кир.

Они направились к своим зверям. Гиппоптеры, почуяв хозяев, встрепенулись. Могучие мышцы перекатывались под кожей, крылья с шелестом расправлялись, поднимая вихри пыли. Я смотрел, как они ловко, с привычной грацией взлетают в сёдла. Звери присели на лапах и мощным толчком, от которого дрогнула земля, взмыли в серое небо.

Соам задержался на мгновение дольше, уже в воздухе развернув зверя. Он посмотрел на меня сверху вниз. Внимательно. Так смотрят перед очередным боевым вылетом в зону плотного зенитного огня, когда ещё можно что-то сказать, что-то важное, главное, но уже не нужно, потому что всё и так понятно. Он заложил крутой вираж, ушёл в сторону горизонта, догоняя Виторию.

Я остался один под покосившимся навесом в компании пустого бочонка и ветра, который теперь казался ещё холоднее. Когда шум крыльев растворился в сыром воздухе, навалилось одиночество. Не то, чтобы резкое, как зубная боль, и не то, чтобы болезненное, как удар под дых. Оно было вязким, тягучим, словно болотная жижа. Я вдруг со всей ясностью осознал, что за моей спиной больше не стоит военная машина Легиона и больше нет неисчерпаемых запасов всего Поднебесного Аркадона. Исчезла та незримая, но ощутимая стальная стена из знамён, прокуренных штабных карт, бесконечной цепочки приказов, уходящей в заоблачные выси.

Осталось лишь моё Копьё — острое, опасное, но одинокое. Как же нам ещё далеко до того же Копья ван дер Кронка. Ещё в активе наёмный отряд «Красная Рота». Были люди, живые, тёплые люди, решившие почему-то поверить мне. Это почти семья. По крайней мере, на сегодняшний день. Казалось бы, я не один, вокруг кипит жизнь, лязгает металл, слышна брань. Я ни в ком из них не сомневался. И всё же…

445

Хватит ли сил этой горстки, когда на нас нахлынет настоящая приливная волна? Когда история решит перевернуть страницу, и кровь пойдёт не ручейками, а сплошным багровым потоком, заливая горизонт? А когда накроет девятым валом, сметая и правых, и виноватых?

Насколько мне было известно, баронесса Пипа ван дер Джарн, женщина железная и, пожалуй, лишённая инстинкта самосохранения в его примитивном понимании, эвакуацию не планировала. Да и куда бежать с тонущего корабля, если вокруг лишь океан враждебности? Город Манаан либо выстоит, вцепившись зубами в эту каменистую землю, либо утонет, захлебнувшись в собственной крови и чужой ненависти. Третьего не дано.

Мои размышления, тяжёлые и мрачные, прервал шорох. Осмелевший хозяин кантины, тот самый, что трясся и падал на колени, наконец решился выйти из своего укрытия. Он подошёл ко мне, но не прямо, а как-то бочком, крадучись, согнувшись в три погибели, будто опасался, что я вдруг сорвусь и укушу. Лицо его, помятое и серое, выражало сложную гамму чувств: от подобострастия до хитрого расчёта.

— Сударь… Ваше высокородие… — заискивающе, слащавым тенорком начал он, теребя край засаленного фартука. — А не изволите ли… не принести ли вам чего-нибудь эдакого? Настоящего? Может, закусить чем бог послал? Или выпить стопочку для сугреву? У меня и ветчина имеется, и самогон на жемчужных ягодках, своя, не покупная…

Я медленно, словно поворачивая тяжёлую башню орудия, поднял на него взгляд.

— Ты же утверждал, любезнейший, — произнёс я сухо. — что у тебя в закромах шаром покати. Что, кроме этой помойной карзы, ничего и нету. Или память мне изменяет?