Итак, у господина Ледогорова после всех его начинаний от первоначальной численности отряда осталась примерно половина. Половина элитного спецподразделения Имперской службы безопасности – убитые здесь в ангаре и там, в коридорах промышленного комплекса, или раненые настолько серьёзно, что уже не могли держать оружие. А судя по тому, как уцелевшие судорожно проверяли магазины и обменивались мрачными многозначительными взглядами, с боеприпасами у этих ребят дела обстояли ничуть не лучше.

Волконский рядом со мной издал звук, отдалённо напоминающий смешок – булькающий, хриплый, стоивший ему явного усилия:

– Не задалось, Игорюша? Что-то пошло не по плану, да? – выкрикнул он.

Ледогоров стоял в центре ангара, принимая доклады от уцелевших офицеров. Его лицо – с распухшим, неестественно свёрнутым набок носом, результатом моей работы, которой я втайне продолжал гордиться – оставалось непроницаемым, словно маска. Но я заметил, как дёрнулся мускул у него на челюсти при словах Волконского. Маленькая трещина в броне самоконтроля, крошечная, едва различимая, но я её увидел, и это принесло мне странное удовлетворение.

– Бойцов у тебя осталось мало, – продолжал Волконский. Каждое слово давалось ему с видимым усилием, словно он поднимал непомерный груз, но голос звучал ровно, почти задумчиво – так рассуждают о чём-то отвлечённом и не слишком важном. – А я своих людей знаю, Игорь. Знаю их куда лучше, чем ты можешь себе представить. Рабочие, которые сейчас находятся по ту сторону дверей и которых ты называешь мятежниками и сбродом каждую смену рискуют своей шкурой. В забоях под тоннами породы, у плавильных печей, где один неверный шаг означает превращение в облачко пепла, в открытом космосе, когда скафандр начинает травить воздух, а до шлюза ещё ползти и ползти по ледяной обшивке. Смерть для них не пугалка из детских сказок, а старая знакомая, которая может заглянуть на огонёк в любой момент и не потрудится предупредить о своем визите.

За пневмо-дверями внезапно стихло. Тишина навалилась на ангар – плотная, звенящая, осязаемо давящая на барабанные перепонки Ледогорова и его людей. Гораздо более зловещая, чем любой грохот выстрелов. Я понял, что она означает, ещё до того, как Волконский озвучил мою догадку.

– Ты наверное уже понял, что они пойдут до конца. Особенно теперь, когда видели через камеры наблюдения, что ты сотворил с теми их товарищами, кто поверил обещаниям и сложил оружие. – Волконский сплюнул кровью на металлический пол, и густая тёмная капля растеклась неровной кляксой. – Слышишь эту тишину, Игорь? Знаешь, что она означает? Это они фугасы устанавливают. Самодельные заряды из промышленной взрывчатки – той самой, которой породу в забоях дробят каждый божий день. Уж поверь мне, обращаться с ней они умеют куда лучше, чем твои столичные мальчики.

Словно в подтверждение его слов, за дверями раздался приглушённый металлический лязг. Действительно там кто-то работал методично и сосредоточенно, с уверенностью людей, знающих своё дело.

– Эти двери они вскроют через считанные минуты. А потом сюда хлынут люди, которым нечего больше терять. И которые точно знают: что пощады им от тебя не будет, сдавайся не сдавайся. Скажи мне, полковник, сколько твоему запасному шаттлу лететь с крейсера? Минут пятнадцать? Двадцать? – Волконский позволил паузе повиснуть в загустевшем воздухе ангара. Как профи он и без слов догадался о том, что Ледогоров при планировании операции обязательно обеспокоится о способе отступления. – Ты и половины этого срока не продержишься.

Я решил, что настала моя очередь внести вклад в беседу. В конце концов, если уж суждено умереть на этом проклятом астероиде, можно хотя бы напоследок полюбоваться выражением лица человека, который отдал приказ расстрелять безоружных:

– Так вот почему вы не хотели отпускать первый шаттл, господин полковник.

Теперь всё встало на свои места, как детали головоломки.

– А сейчас заперты здесь с горсткой измотанных людей, почти без патронов, а за дверью – несколько сотен очень злых и очень мотивированных шахтёров, которые прекрасно знают, как обращаться со взрывчаткой. – Затылок отозвался вспышкой боли, когда я позволил себе ехидно улыбнуться, но оно того стоило. – Есть в этом что-то закономерное, вам не кажется? Определённая симметрия возмездия.

Ледогоров медленно повернулся ко мне. На его разбитом лице появилось выражение, которое я не сразу сумел прочесть. Не злость, не раздражение – я ожидал увидеть именно их и внутренне приготовился к ответному удару, может быть, даже физическому. Но это было что-то совсем другое. Предвкушение. Холодная уверенность человека, у которого в рукаве явно припрятан козырь, и который точно знает, когда настанет идеальный момент выложить его на стол.

– Вы оба так уверены, что всё просчитали, умники, – произнёс он, и в его голосе зазвучала нотка, от которой по моей спине пробежал ощутимый холодок. – Так уверены, что знаете, чем всё это закончится?

Идентификационный браслет на его запястье ожил, мигая сигналом входящего вызова. Ледогоров поднёс его к уху, выслушал короткое сообщение – и его губы медленно растянулись в улыбке. Искренней, почти радостной улыбке победителя, который наконец дождался своего часа.

– Входите в ангар, – произнёс он в браслет. – Садитесь немедленно.

Похоже, это был пилот шаттла.

Он отключил связь и посмотрел на нас с Волконским – долгим торжествующим взглядом, смакуя момент, как гурман смакует изысканное блюдо:

– Итак, ты прав, капитан, – Ледогоров обратился к своему бывшему кому. – На «Жемчуге» изначально было два десантных челнока. Так положено по штату. Первый, как вы видел, действительно улетел с заложниками назад на крейсер. А вот второй, и тут в твоих расчетах появилась промашка, не находился все это время на корабле, а вылетел заранее и терпеливо ждал моего сигнала недалеко отсюда.

Ну, разумеется. Трубецкой. Вот о чём они договорились. А я наивно полагал, что наблюдаю за критической для полковника ситуацией и понимаю расстановку сил. Возможно, даже в этом случает смогу повлиять на происходящее. Какой же я был идиот. Запасной план, страховка на случай непредвиденных обстоятельств – то, что любой опытный командир предусматривает автоматически, не задумываясь. Профессионалы всегда просчитывают варианты на несколько ходов вперёд – в отличие от некоторых восемнадцатилетних самонадеянных идиотов, которые возомнили, будто могут переиграть людей с десятилетиями опыта за плечами.

– Всем приготовиться к эвакуации! – скомандовал Ледогоров своим людям. – Собраться в центре, живо!

Над нашими головами нарастал гул двигателей – шаттл уже входил в атмосферное поле ангара, снижаясь над посадочной площадкой.

– А что будет с нами? – Мой голос прозвучал как-то очевидно нервно под нарастающий рёв маневровых движков. – То есть с пленными?

Ледогоров даже не удосужил меня поворотом головы, следя за опускающимся челноком:

– Для вас места в салоне нет.

– Значит, всё-таки в расход, господин полковник? – В голосе Волконского не было ни страха, ни мольбы – только усталое любопытство человека, который давно смирился с возможностью смерти.

– Патроны жалко тратить. Их и так почти не осталось.

На секунду – на одну идиотскую, полную несбыточных надежд секунду – я позволил себе поверить. Может, он просто оставит нас здесь? Мятежники ворвутся, найдут своих, освободят…

– Даже меня не добьёшь? – Волконский приподнял бровь, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление.

Ледогоров подошёл к нему вплотную и присел на корточки, приблизив своё разбитое лицо к лицу умирающего врага:

– Зачем утруждаться, Дмитрий Сергеевич? Плазма прошла вдоль всего твоего позвоночника, командир. Ты и часа не протянешь, даже окажись здесь лучшие хирурги Российской Империи со всем своим оборудованием и засунули тебя в новейшую регенерирующую капсулу. – Он выпрямился, отряхивая колени и китель. – Считай это моим прощальным подарком. Умрёшь медленно, в полном сознании, с пониманием того, что всё было напрасно.