Где-то в толпе кто-то сказал «да» – тихо, едва слышно, но в этой тишине звук разнёсся отчётливо.

– Так вот – мы этого добились.

Волконский повернулся ко мне, и наши глаза встретились. В его взгляде не было требования, не было даже просьбы – только ожидание. Он как бы передавал эстафету. Перекладывал на мои плечи бремя, которое нёс последние часы.

– Вот этот молодой человек, – он указал на меня, и сотня пар глаз мгновенно обратилась в мою сторону, – новый глава корпорации «Имперские Самоцветы». Он прилетел не для того, чтобы нас наказать. Он прилетел, чтобы разобраться. И он дал мне слово, которому я решил поверить, – что всё изменится.

На меня уставилась без малого сотня лиц, включая спецназовцев, – усталых, испуганных, надеющихся. Все ждали.

Я шагнул вперёд.

– Дмитрий Сергеевич прав. Я видел, как вы живёте. Эти жуткие бараки, в которых вас держат, – клетушки, где нельзя выпрямиться в полный рост. Видел условия, в которых вы работаете, как вас кормят, как вас лечат, как с вами обращаются. – Я сделал паузу. – И я обещаю вам – клянусь – что больше такого на предприятиях моей корпорации не будет. Никогда.

Слова выходили потоком, словно я репетировал эту речь всю жизнь, хотя импровизировал на ходу. Но это были правильные мысли. Искренние. То, что я действительно в данный момент чувствовал.

– Условия труда изменятся – кардинально, до неузнаваемости. Зарплаты вырастут – не на жалкие проценты, а так, чтобы вы могли жить, а не выживать. Чтобы вы могли содержать семьи, откладывать на будущее, чувствовать себя людьми, а не расходным материалом. Страховки будут выплачиваться полностью и без задержек. Семьи погибших и все пострадавшие на производстве получат достойные компенсации – не подачки, а настоящие деньги. – Я обвёл взглядом рабочих, пытаясь встретиться глазами с каждым из них. – И те, кто был вынужден участвовать в мятеже под давлением обстоятельств, не понесут наказания. Даю слово, что сделаю для этого всё возможное.

Волконский смотрел на меня, и в его глазах я увидел надежду и теплоту. Может быть, веру в то, что мир способен меняться к лучшему.

– Александр Иванович, – его голос был негромким, но в тишине ангара каждый услышал каждое слово, – поклянись. Что это не просто красивые слова, которые забудутся, как только ты вернёшься в свой уютный мир?

Несколько наивная просьба от человека, который слишком много раз видел, как обещания нарушаются. Но сейчас у него осталось только это.

– Клянусь. И если я нарушу это обещание – пусть моё имя станет синонимом предательства.

Согласен, слишком пафосно, но и момент соответствовал.

Мы стояли друг напротив друга – бывший офицер космодесанта, превратившийся в каторжника и лидера мятежа, и я, восемнадцатилетний наследник корпорации. Два человека из разных миров, которых судьба столкнула в этом ангаре.

Волконский протянул мне руку.

Я принял её без колебаний – крепко, твёрдо, не отводя взгляда. Его ладонь была жёсткой, мозолистой – ладонь человека, который десять лет выгребал породу в шахтах, держал оружие, боролся за жизнь. Моя в сравнении с его – гладкой, мягкой, ладонью человека, которого всю жизнь, за исключением последних пары недель, оберегали от физического труда.

Но в этот момент различия не имели значения. Имело значение только рукопожатие – древний жест доверия, скреплявший соглашения задолго до того, как люди придумали письменность.

– Хорошо, – сказал Волконский.

Он повернулся к толпе, не выпуская моей руки:

– Вы всё слышали. Он дал слово – при вас, при мне, при всех. Теперь опустите оружие. Сдавайтесь. Всё закончилось.

Тишина повисла над ангаром – долгая, звенящая тишина ожидания.

А потом дед Батя шагнул вперёд.

Медленно, тяжело, опираясь на винтовку, как на костыль, – его старые ноги давно уже отказывались служить так, как раньше. Он подошёл к спецназовцу и протянул ему свою винтовку.

– На, сынок. Забирай. Устал я от неё. Тяжёлая, зараза, да и толку от неё, там всего–то два патрона осталось… – Он просто махнул рукой.

Спецназовец принял оружие.

За дедом потянулись и другие. Как ручейки, сливающиеся в реку.

Зина вышла на открытое место, подняв руки, – без оружия, но демонстрируя, что не представляет угрозы. Её медицинская сумка по-прежнему висела на плече; она не расставалась с ней даже теперь. Парень моего возраста положил пистолет на пол и толкнул его ногой в сторону спецназовцев – жест был почти небрежным. Рабочие выходили один за другим, складывая трофейное и самодельное оружие в растущую кучу. Некоторые – молча, с каменными лицами. Другие – с явным облегчением. Третьи – чуть ли не со слезами на глазах.

Даже каторжане начали сдаваться. Они бросали оружие с демонстративной небрежностью, сплёвывали, матерились вполголоса – привычка, которую не выбьешь никакими обстоятельствами, – но всё-таки сдавались. Волконского они уважали и боялись.

Из-за импровизированных укрытий начали выходить оставшиеся повстанцы.

Те, кто до сих пор прятался за контейнерами и переборками. И кто вёл огонь по спецназу до последнего. Самые отчаянные – человек восемь, с глазами загнанных волков, которым некуда больше бежать. Они выходили медленно, настороженно, готовые в любую секунду снова нырнуть в укрытие. Их пальцы всё ещё лежали на спусковых крючках. Но они выходили один за другим, из темноты на свет.

Я почувствовал облегчение. Неужели всё закончилось. Наконец-то.

Волконский стоял рядом со мной, и впервые за всё время нашего знакомства на его лице было выражение, которое я мог бы назвать покоем. Покой человека, который сделал всё, что мог, и теперь готов принять любые последствия.

Он повернулся к Ледогорову.

Полковник всё это время оставался на коленях, даже не пытаясь подняться. Он смотрел на происходящее остекленевшим взглядом – как человек, наблюдающий за собственным кошмаром со стороны.

– Игорь.

Голос Волконского стал почти мягким. Он протянул полковнику руку, которую минуту назад пожал я. Ту руку, которая могла бы нанести смертельный удар, но вместо этого предлагала помощь.

– Вставай.

Ледогоров медленно поднял глаза. В них было что-то тёмное, глубокое и опасное – как омут, затягивающий неосторожного путника.

– Давай, – продолжал Волконский, и в его голосе зазвучала нотка почти отеческого терпения. – Поднимайся. Война закончилась. И наша с тобой старая ссора – тоже. Пора её похоронить. Я знаю, о чём говорю. Я тащил её десять лет.

Ледогоров даже не пошевелился.

Его лицо оставалось неподвижным – застывшая маска, за которой происходило что-то страшное, необратимое. Я видел, как дёргается мускул на его щеке – мелко, нервно, словно под кожей билась заключённая в ловушку птица. Видел, как пульсирует жилка на виске – быстро, лихорадочно, отсчитывая секунды до какого-то внутреннего взрыва.

И тогда я понял по его глазам – по тому, как они на долю секунды скользнули в сторону, к его офицерам, стоявшим поодаль в своих бронескафах. По едва заметному движению головы – не кивок даже, а тень кивка, призрак движения, который мог заметить только тот, кто ждал.

А я ждал. Сам не знаю почему, но ждал.

Ледогоров не мог смириться с поражением. А главное, не мог позволить своему кровному врагу избежать возмездия – снова попав в тюрьму и на суд. Потому что тогда это будет не его месть. Тогда система – безликая, равнодушная – отнимет у него единственное, ради чего он жил последние годы.

– Волконский!

Крик вырвался из моего горла раньше, чем я успел осознать, что кричу. Раньше, чем успел подумать. Чистый инстинкт – тот самый инстинкт, который спас мне жизнь на Новгороде-4 и который теперь отчаянно пытался спасти чужие.

Но было слишком поздно.

Офицеры Ледогорова – трое или четверо, я не успел сосчитать – уже поднимали оружие. Их движения были синхронными, отточенными, как у марионеток, управляемых одной рукой. Они поняли безмолвный приказ своего командира – потому что были обучены понимать его с полуслова. Потому что были верны ему до конца, до последней капли крови.