— Кто? — всхлипывая, спрашивала Елена. — Кто?

Но Эллери держался так же сурово, как и Джон.

— Мне очень жаль, — миссис Кэррол, но я не могу спасти вашего мужа. Слишком поздно.

— Слишком поздно? — истерически вскричала она. — Как у вас язык поворачивается говорить такие слова, когда…

— Елена! — Уэст схватил маленькую женщину за руки и насильно усадил. Потом повернулся к Эллери. Худое лицо Уэста омрачилось тревогой. — О чем вы, Куин? Похоже, вы что-то скрываете, не так ли?

Эллери, избегая его взгляда, уставился на человека, неподвижно замершего у окна.

— Пусть Джон решает, — сказал он. — Отвечать ему, Джон?

На мгновение показалось, будто Кэррол не расслышал вопроса. Но потом он обернулся и что-то во всем его облике — достоинство, решимость — успокоило Талли Уэста и Елену, и они обменялись взглядами.

— Нет, — четко произнес Кэррол.

Выглянув во двор из окна тюремной канцелярии, Эллери подумал, что никогда не видел более прекрасного ночного неба и более печального. Человек должен умирать, когда бушует буря, и вся природа протестует. А эта смерть, решил он, жестокая и необычная.

Он поглядел на тюремные часы.

Кэрролу оставалось жить четырнадцать минут.

Позади хлопнула дверь. Эллери не обернулся. Он знал, кто вошел. Вот уже почти час он, не признаваясь себе в этом, ждал отца.

— Эллери, я искал тебя в блоке смертников.

— Я был там, отец. Долго разговаривал с Кэрролом. Думал, ты давно здесь.

— А я и не собирался заходить сюда. Меня это не касается. Я сделал то, что положено. Впрочем, может, потому я и здесь. Всю жизнь этим занимаюсь, а вот привычки, равнодушия так и не выработалось. Эллери…

— Да, папа.

— Я про Елену Кэррол. По пятам за мной ходила. Она и Уэст. Я их подвез. Миссис Кэррол считает, что я на тебя давлю. Ты тоже так считаешь?

— Практически во всем, отец, но только не в этом деле, — не оборачиваясь, ответил Эллери.

— Я тебя не понимаю, — грустно произнес инспектор. — Если имеешь информацию, которая может спасти Кэррола, какого дьявола ты здесь и играешь в молчанку? Ладно, ты заметил что-то, а мы это упустили. Может, ты беспокоишься, как бы я не потерял работу, потому что помог угробить Кэррола? Если ты имеешь доказательства его невиновности, к черту мою карьеру.

— Я не о тебе думаю.

— Значит, думаешь о Кэрроле. Он защищает кого-то, идет по своей воле на электрический стул, а ты ему в этом помогаешь. Нельзя этого допустить, Эллери. — Старый инспектор сжал руку сына. — Есть еще несколько минут. У начальника прямая связь с губернатором.

Но Эллери лишь покачал головой. Какое-то мгновение инспектор созерцал застывший профиль сына, а потом взял стул и сел. Отец и сын ждали.

В 11.04 свет ламп внезапно потускнел.

Мужчины замерли.

Комната снова ярко осветилась.

В 11.07 свет опять потускнел.

И еще раз это произошло в 11.12.

После 11.12 лампы горели ровно. Эллери повернулся, нащупал в кармане сигареты.

— Спички есть, отец?

Инспектор чиркнул спичкой. Эллери кивнул и присел возле него.

— Кто ей сообщит? — вдруг спросил отец.

— Ты, — ответил Эллери. — Я не в состоянии.

Инспектор поднялся.

— Век живи, век учись, — сказал он.

— Отец…

Дверь открылась, и разговор прервался. Эллери встал. У начальника тюрьмы было поникшее лицо. Он вытирал его мокрым платком.

— Не могу к этому привыкнуть, — молвил он. — Не могу… Он принял смерть очень спокойно. Не доставил никаких хлопот.

— Я так и думал, — сказал Эллери.

— Кстати, он просил кое-что вам передать.

— Благодарность, наверное, — с горечью сказал инспектор.

— А вы правы, инспектор, — отозвался начальник тюрьмы. — Кэррол просил передать вашему сыну, что он ему очень благодарен. С какой стати? Что он имел в виду?

— Его не спрашивайте, мой сын представляет Всевышнего на земле. Где ты будешь ждать меня, Эллери, пока я занимаюсь грязной работой? — спросил инспектор, когда они вышли из канцелярии начальника тюрьмы.

— Сначала привези Елену Кэррол и Талли Уэста в город, — жестко сказал Эллери.

— Тогда открой мне, за что Кэррол тебе благодарен. Кого ты помог ему прикрыть?

Эллери покачал головой.

— Потом поговорим, дома.

— Ну, выкладывай, — начал инспектор. Он уже облачился в старый банный халат, шлепанцы и бережно держал в отечных руках чашку остывшего кофе. Он выглядел очень усталым. — Надеюсь, доводы твои обоснованы.

— О, они обоснованы, — ответил Эллери. — Если в этом все дело. — Эллери не раздевался, он даже не снял пальто. Вернувшись домой, он так и сидел, уставившись в глухую стену, и ждал отца. — Он оговорился. Я помню, как это было. Конечно, ничего бы не изменилось, не сорвись эти слова у него с языка, позабудь я про них вовсе. Я хочу сказать — для Кэррола ничего бы не изменилось. Он с самого начала пошел ко дну. Я не мог его спасти. Он был обречен.

— Что за оговорка? — требовательно спросил старик. — У кого сорвалось с языка? Может, я не только ослеп, но и оглох?

— Эту оговорку слышал только я. Она связана с Фелицией Хант. Когда погиб ее муж, она, по испанскому обычаю, соблюдала глубокий траур, полностью исключавший всякие украшения. Но вот Фелиция уехала одна в свой загородный дом и снова — яркие платья, любимые драгоценности… Но заметь, Фелиция все время одна. Она надежно укрыта от посторонних глаз, включая горничную. — Эллери снова вперил взгляд в глухую стену. — Когда мы обнаружили, что она мертва, и вернулись в город, я тут же пошел в тюрьму: надо же было известить Кэррола, что в Уэстчестере убили единственную свидетельницу, которая могла подтвердить его алиби. Кэррол был в отчаянии. Он снова вспомнил про документ, который Фелиция подписала, а потом выкрала у него из папки. В то время Кэррол об этом и не догадывался. Он, естественно, только и думал, что о пропавшем заявлении. Если документ существует, если Фелиция спрятала его, а не уничтожила, у него, мол, есть еще шанс на спасение. Он засыпал меня вопросами: может, она спрятала заявление в вещах, в машине, в потайном ящике? Он придумывал все новые и новые места, где оно могло оказаться. Упомянул как один из тайников медальон с рубином и изумрудом, которым Фелиция очень дорожила. "А вы в медальон не заглянули? — спросил Кэррол. — Когда обыскивали тело?"

Эллери отбросил сигарету, которую так и не зажег.

— Вот этот его вопрос не шел у меня из головы.

— Он знал, что на Фелиции был медальон?

— Конечно. А ведь об этом было известно только нам — тем, кто ее нашел, и тому, кто убил ее пятью днями раньше. — Эллери запахнул пальто. — Это был удар для меня, но факт оставался фактом — Джон Кэррол убил Фелицию Хант. У него была такая возможность. Вы с Вели сошлись на том, что самый поздний день, когда было совершено убийство, — прошлое воскресенье. Тогда Кэррол еще был на свободе под залог. Он должен был вернуться в тюрьму лишь утром в понедельник, когда возобновлялось слушание по его делу.

— Концы с концами не сходятся, — прервал его инспектор. — Свидетельство Фелиции Хант сулило ему освобождение. С чего это ему вздумалось укокошить единственную свидетельницу, ведь она подтвердила бы его алиби?

— Вот и я задал себе тот же самый вопрос. И единственно разумный ответ был такой: у Кэррола, очевидно, были основания опасаться — а вдруг Фелиция, выступая свидетельницей в суде, скажет правду?

— Правду? Правду о чем?

— О том, что алиби Кэррола — липа.

— Липа?

— Да. И потому-то, с его точки зрения, он должен был убить Фелицию. Для сохранения своего алиби.

— Но без нее Кэррол вообще не имел бы алиби — ни настоящего, ни липового.

— Правильно, — тихо сказал Эллери, — но когда Кэррол отправился в Уэстчестер, он об этом не знал. В то время он полагал, что подписанное ею заявление надежно спрятано у него в сейфе. И после убийства он пребывал несколько дней в неведении — до того, как мы с Уэстом открыли сейф и обнаружили, что конверт пуст — о том, что у него больше нет заявления-алиби, вот уже несколько месяцев как нет. Я ему и раньше говорил, что Фелиция Хант, должно быть, извлекла документ из папки, когда он был внизу и провожал нотариуса. Не удивительно, что Кэррол был близок к обмороку.