И он посмотрел на Ганаша: веселая готовность к дружбе, которую он прочел в глазах пса, была такой приятной противоположностью неизменно суровому взгляду Сандры. «О, как я одинок в этом доме!» – подумал он и даже прослезился от жалости к самому себе.

– Хороший пес, – сказал он, нагнувшись к собаке, чтобы скрыть слезы. – Ну а как тебя зовут? Мартен, как его зовут? – внезапно заорал он, чтобы прийти в себя и показать, кто в доме хозяин. – Вы знаете его кличку? Только не вздумайте сказать, что вы впустили под мою крышу неизвестное, безымянное животное!

– Его зовут Ганаш^[25], месье, – бесстрастно ответил Мартен.

Это торжественное объявление вызвало у Фанни громкий, неудержимый хохот. Хохот, который, казалось ей, она сдерживала с самого момента приезда, совершенно неуместный в тяжеловесном, причудливом интерьере гостиной Крессонады, – во времена Средневековья от такого кощунственного хохота рухнули бы стены.

Мартен удалился в кухню, донельзя шокированный поведением хозяина, растроганного любовью грязного, вороватого пса. Впервые со дня появления в этом доме он с симпатией подумал о Сандре – вот уж кто мгновенно вышвырнул бы этого Ганаша на улицу!

Но не успел он полностью оценить все достоинства Сандры, как властный оклик Анри призвал его обратно в столовую, и Мартен мгновенно, как в некоторых мультиках, возник там, с десертом на подносе. Все присутствующие, включая Анри Крессона, выглядели подавленными (хотя неудержимый, заразительный смех Фанни мог бы разрядить атмосферу). Анри – «пернатый хищник-претендент» – не нашел в себе достаточно сил и решимости, чтобы известить Фанни прямо здесь, нынче вечером, о том, что он намерен развестись, после чего они поженятся.

Его все выбило из колеи – и неожиданная симпатия к Ганашу, и усталость, и обильная выпивка, и рассказ о «королевском» бридже, и необходимость слушать байку о покере с этим Уорнером. Кстати, зря они не поаплодировали голливудскому триумфу Филиппа, хотя тот и не завершил свой рассказ, но, похоже, все остальные члены семьи тоже были слегка не в себе.

Итак, Анри закурил сигару – последнюю за нынешний день, как он думал. Филипп не курил, зато Людовик привез из своей психиатрической клиники какие-то странные сигареты, несомненно предназначенные только для пациентов, – от них несло то эвкалиптом, то мармеладом. Те немногие избранные, кому довелось попробовать такие, докуривали их до конца, но больше уже никогда к ним не прикасались.

Итак, Анри решил подождать до завтра, а там уж объявить Фанни, какое будущее ее ожидает. Несмотря на усталость, он пылко поцеловал ее руку и шепнул на ухо: «Верьте!» – но она, как истинно светская дама, изобразила удивление.

– Ну, спокойной ночи! – объявил он остальным и обратился к Людовику: – Говорят, ты разбил окно в комнате твоей мачехи?

– Да, и чуть было не оторвал голову «королеве», – со смехом добавила Фанни.

Вот уложить бы ее в постель рядом с Сандрой, красное и белое…^[26]

– И кто же это на меня настучал? – нахмурившись, резко спросил Людовик. Мартен, состроив постную физиономию, покосился на Филиппа.

– Лично я спал, – высокомерно заявил тот.

– И все-таки – кто?

Мари-Лор залилась краской ярости и стыда. Она занималась доносительством еще в коллеже, а в лицее Сюффрен одноклассники после подобной истории объявили ей бойкот.

– Послушайте, – поспешно сказала Фанни, – на нашем приеме с удовольствием выступил бы маленький оркестр из Тура.

Анри пожал плечами:

– Неужели вы сочли его достойным такой чести? Я ведь мог бы выписать самых модных музыкантов из Голливуда или Лас-Вегаса, знаете ли. С учетом тамошних связей Филиппа…

– А мне показалось, что турские музыканты прекрасно играют, – заметил Людовик. – Я вчера как раз проходил мимо и слышал.

– А я, – громогласно заявил Анри, – приглашал их к себе на завод, и они играли у нас в актовом зале, очень даже хорошо, и чисто, и с большим усердием.

– Если они будут так же усердствовать здесь, то в гостиной рухнет Венера Милосская, – с улыбкой сказала Фанни, – она и так качается при самом легком сквознячке. А это опасно для гостей. Может быть, ее выводит из равновесия отсутствие рук?

«Она обо всем успевает позаботиться!» – с умилением подумал Анри.

– Что-то я вас не понимаю, – раздраженно бросила Мари-Лор.

– У этой бедной дамы нет рук, разве вы этого не знаете? – ответил Филипп, не скрывая насмешливой улыбки.

Мари-Лор встала:

– Ну разумеется, знаю. Перестаньте меня поучать, Филипп.

И Мари-Лор, игнорируя усмешки Фанни и всех остальных, вышла из комнаты, оскорбленная до глубины души сомнениями окружающих в ее эрудиции, тем более что эрудицию эту никак нельзя было назвать глубокой.

– Я смотрю, твоя жена сверзилась со своего пьедестала, – сказал Анри сыну и скомандовал Ганашу: – А ну иди за мной; если мы с тобой пройдем через комнату Сандры, это плохо кончится.

«Слава богу, я с ней развожусь», – подумал он. И поднялся на второй этаж, сопровождаемый собакой.

Ганаш предпочел бы остаться с Людовиком, а еще лучше – с этой дамой, такой ласковой, такой благоухающей, но грозный приказ Анри заставил пса следовать за главным хозяином, иначе не миновать бы ему ночевать на улице, под дождем.

Итак, Людовик и Фанни остались наедине, и тут их, непонятно почему, обуял смех. Они вышли в сад, сели на самую дальнюю скамью и наконец слегка успокоились; вскоре к ним присоединился Филипп, и они увидели, как в комнате Анри погас свет. Почти сразу же свет зажегся в спальне Сандры. Сидя в темноте, все трое зачарованно, восхищенно и весело смотрели вокруг. Жизнь снова вступила в свои права. Они переглянулись – дружелюбно, но без умиления, и во взгляде Филиппа мелькнуло что-то близкое к сочувствию.

– Не дай бог, если моя сестрица обнаружит в доме Ганаша… – сказал он.

13

И вот именно в этот момент Ганаш, на верху блаженства, впервые огласил темноту звонким лаем, вызвав смех у сидевших перед домом. В ответ все окрестные собаки загавкали еще громче, особенно когда раздались крики разгневанной Сандры. Именно в момент этого переполоха Филипп заметил, что рука Людовика лежит на бедре Фанни. Первый же лай Ганаша позволил ему все понять.

Догадка Филиппа об отношениях Людовика и Фанни оказалась тем более безошибочной, что она была подсказана лишь его интуицией гуляки и бездельника, а также любовью к интригам. Рука Людовика, блуждающая по бедру тещи в момент всеобщего переполоха, поведала ему куда больше, чем самая непристойная сцена. Люди, публика, общество – короче, другие – доверяют своей интуиции именно в силу ее неопределенности, вернее сказать, ее отличия от банальных впечатлений, банальных фантазмов: поцелуй в губы средь бела дня может показаться безобидной шуткой, зато несколько слов, произнесенных шепотом на ухо в темноте, наводят на подозрения. По телевидению или в кино мы видим незаконную любовь во всем ее невообразимо грубом реализме. А в реальной жизни предпочитаем скорее нечаянно застать, нежели точно узнать или, тем более, ясно понять. Очень часто люди испытывают ложные ощущения куда острее, чем подлинные, словно страх перед обманом окутывает вымышленные факты неким ореолом и делает их, в силу самого этого неправдоподобия, более неоспоримыми.

То, что Фанни почувствовала во взгляде Филиппа, могло бы скорее превознести ее, нежели обесчестить. Во всяком случае, она поняла, что теперь он считает непреложным фактом ее связь с Людовиком, но не находила в себе ни сил, ни возмущения, чтобы разубедить его. Небеса то ли вспыхнули, то ли погасли, все вокруг стало фальшивым, предательским и… подлинным.

Да, правда была здесь, между твидом Людовика и шелком ее платья, – сексуальная правда, что блуждала между ними, в этом взгляде, никогда не поднимая потупленных глаз: смерть Квентина, ее редкие любовники, морские курорты, флирт и развлечения, чем дальше, тем более редкие. И вот сейчас этот мифоман, все понимавший превратно, вдруг заставил Фанни осознать снедавшее ее желание и неодолимую тягу к этому мальчику, который вообразил, что влюбился в нее навеки, хотя она и помыслить не могла, что он способен на такое.