Людовик, планировавший лесную прогулку с Фанни, понял, что не увидит ее. Три дамы кое-как, бочком, разместились возле постели Сандры, удобно восседавшей в подушках напротив. А Людовик, решив утешиться, стал играть в теннис у стенки возле комнаты мачехи и нечаянно послал мяч в ее окно, и тот, разбив стекло, вдребезги разнес ее очаровательные фарфоровые статуэтки. За что навлек на себя проклятия Сандры, упреки бедной «королевы», которой мяч попутно испортил прическу, выговор жены, и все это под смеющимся взглядом Фанни, который с лихвой утешил его. В результате он все-таки отправился гулять в лес. Тем временем Анри мирно наслаждался сиестой.

А партия в бридж продолжилась, на сей раз без всяких происшествий. «Королева» играла в карты с утра до вечера и привыкла возвращаться с богатой добычей на красивую виллу своего супруга, некоего Виллабуа, брак с которым она расценивала как последнюю ступень к трону. И теперь была совершенно уверена, что эти две неопытные парижанки обеспечат ей достаточную сумму для оплаты ее швейцарской гвардии. Мари-Лор и Фанни играли против Сандры и «королевы». Увы, во время этой двухчасовой королевской баталии Фанни продемонстрировала дерзкую, блестящую игру, и разгневанная венценосная особа тщетно пыталась ей противостоять. К восьми часам вечера Мари-Лор под унылые причитания Сандры с веселым торжествующим смехом подсчитала вслух выигрыш матери и свой.

– Боже мой, – воскликнула Фанни, – какая чудесная игра! Да это же трехмесячная плата за парижскую квартиру, и все благодаря даме треф (позволившей ей эффектный финальный ход).

«Королева», разбитая в пух и прах, опозоренная и совершенно убитая, расплатилась, попрощалась и поспешила откланяться.

– Н-да, на ее коронации нам фрейлинами не бывать, – пошутила Фанни.

– Я вовсе не хотела затевать эту игру, – жалобно сказала Сандра.

– О, конечно, и тем не менее она обойдется вам в десять тысяч франков, – уточнила Мари-Лор, напоминая прижимистой свекрови, что та должна выплатить свой долг.

Делать нечего, Сандре пришлось раскошелиться. Мари-Лор ее утешила:

– Ничего, мама, зато вы прекрасный партнер, мне было приятно с вами играть.

– Везет в картах – не повезет в любви, – ехидно парировала Сандра. Что вызвало неудержимый хохот у тещи Людовика Крессона, совершенно непонятный ее партнершам.

Фанни разобрал такой смех, что ей пришлось спешно выскочить из комнаты и побежать по лестнице, ведущей в ее спальню.

* * *

Людовик постучал к ней в дверь еще до того, как зазвонил колокол к ужину. Фанни поняла, что книги, которые она ему привезла, навели на него сонливость сильнее, чем любое снотворное. Казалось, причиненное ему зло теперь может исправить только она, и эта мысль на миг привела ее в полную растерянность. Всю свою жизнь Фанни чувствовала себя защищенной, сначала полагаясь на Квентина, затем, после его смерти, на самое себя – конечно, не без трудностей. И уж конечно, она и вообразить не могла, что ей придется защищать права какого-то вполне взрослого мужчины. От этого семейства исходила угроза, хуже которой ничего не было: оно могло под любым предлогом вернуть его в одну из тех адских обителей покоя и безмолвия, откуда он только что вырвался. Вот почему он прятал глаза и избегал любой темы, связанной с предстоящим нашествием непомерного количества гостей, неизвестных ему, готовых его судить, готовых поддержать Сандру в любых происках, направленных против него. И безразличие отца отнюдь не придавало ему уверенности в себе.

Фанни с горечью осознала, что даже Сандра, вставшая на ноги, даже Сандра, с ее теперь уже бледно-розовым лицом, не избавит ее от необходимости опекать этого юного любовника, нелепого, безответственного и беззащитного. Единственной энергией, воодушевлявшей Людовика, была его страсть к ней, но и это чувство ему приходилось скрывать, как мальчишке, – в тридцать-то лет! Фанни, очаровательная, безупречная Фанни нежданно-негаданно оказалась вовлеченной в эту невероятную буржуазную комедию – вовлеченной и виноватой.

Тем не менее она успела с юмором рассказать Людовику о партии королевского бриджа, рассмешила его и в результате начала смеяться сама. Но тут же и рассердилась на себя – она никогда не могла полагаться на прочность или продолжительность своих эмоций, мгновенно переходя от одного настроения к другому; единственно незыблемыми были только ее счастливые чувства. «Вот в этом и заключается все ее очарование», – говаривал Квентин.

Увы, Фанни еще не знала, что пробудила страсть «пернатого хищника» – хозяина дома, отца своего возлюбленного, и что эти несколько недель, посвященных семейному долгу, превратили ее в роковую женщину. Сам факт, что это произошло в Туре, а не в Париже, делал внешний мир с его неурядицами каким-то нереальным. Хотя Фанни знала, что это ощущение нереальности происходящего в высшей степени обманчиво.

Фанни и Людовик явились на ужин последними. Спускаясь по лестнице, они смеялись и шутили; он поддерживал тещу под локоток с покровительственным видом заботливого зятя. Остальные члены семьи с мрачным подозрением воззрились на веселую запоздавшую парочку, явно желая пристыдить или обличить их неизвестно в чем. На секунду Фанни обуял неудержимый хохот – совершенно неуместный в этой столовой, куда в довершение всего тайком пробрался пес Ганаш, улегшийся под стулом Людовика.

– Вы сегодня последние! – недовольно проворчал Анри, но все-таки встал при появлении Фанни. – Филипп, вам не кажется, что ваша сестра, моя супруга, сегодня не такая уж багровая?

– Сандра совсем не багровая, – успокоила его Фанни. – По-моему, сегодня у нее бледное, скорее даже слегка голубоватое лицо. А завтра…

Тут она услышала любезный голос Анри и подивилась его словам:

– …а завтра, если вам и впрямь удастся вистовать против бесстыдного жульничества моей супруги и нашей бедной «королевы», Сандра и вовсе пожелтеет…

– Правила бриджа в этом доме кажутся мне весьма сомнительными, – заявил Филипп. – А я, слава богу, знаю, о чем говорю. Однажды в юности мне довелось всю ночь играть в покер с Джеком Уорнером, королем голливудского кино и голливудского же покера. Я вам разве еще не рассказывал? – И, не дожидаясь ответа, который, как он знал, будет негативным, ибо он только что выдумал этот рассказ, начал: – Там собрались три акулы покера – собственно, три короля Голливуда, – которые допустили меня к своему столу лишь потому, что заключили между собой пари: кто из них обыграет меня вчистую, до последнего доллара. Я тогда многих раздражал в Голливуде, потому что не добивался ролей в кино, – со смехом добавил он. – Просто со мной была женщина – очень красивая, но оставшаяся без гроша, а у меня в тот момент водились денежки. Короче…

Это «короче» вовсе не означало, что Филипп намерен сократить свой рассказ, но тут его очень кстати прервал Ганаш, которого нечаянно пнул Людовик, нервно перебиравший ногами под стулом. Визг собаки и всеобщий испуг прервали повествование, но вызвали неожиданную реакцию Анри Крессона.

– О, какой прекрасный пес! Ты откуда взялся? Решил нас приручить, не спросив разрешения? Ты прав: в этом доме приятно жить, не правда ли, Фанни? – спросил он с плотоядной усмешкой соблазнителя, заставившей ее похолодеть.

– Это самый лучший дом, который ты мог выбрать, – ответила Фанни, погладив Ганаша, и тот, трепеща от радости, обежал вокруг стола, чтобы представиться всем, кто там сидел.

Однако при этом он не подошел ни к Филиппу, ни к Мари-Лор, словно почуял их равнодушие, зато предусмотрительно остановился у ног хозяина дома, и правильно сделал, ибо тот после минутного приступа благоволения уже предвидел крики и возражения Сандры, дрожавшей за свои безделушки, особенно за те, что весили не меньше тонны.

«Ну и ладно, я ведь все равно разведусь, – подумал Анри, – а Фанни, похоже, любит собак. Ах, какая женщина! Какая женщина!»