Потом я оказался в палате, где находилось еще полтора десятка таких же горемык. С полностью перевязанной головой. Когда сестра принесла поесть, я не знал, что делать — левой рукой зачерпывать суп ложкой, да еще вслепую — занятие невозможное. Как я ни старался, ничего у меня не получалось. Моей спасительницей стала тогда фрау Штулик, она с поразительным терпением часами сидела со мной и с ложечки кормила меня.

Две недели спустя, когда с глаз сняли повязку, я далеко не сразу понял, что белое пятно у изножья койки — табличка с моей фамилией. Зрение возвращалось довольно медленно. Потом я понял, в компании кого я очутился — один потерял обе ноги, другой — руку, половина ослепшие. Но что самое поразительное, всех этих людей объединяло страстное жизнелюбие.

Лицо мое было все в синеватых крапинках — следы въевшегося под кожу недогоревшего пороха.

Именно фрау Штулик сумела организовать приезд моей матери в госпиталь. Обе вмиг сдружились, не в последнюю очередь благодаря человеколюбивой и эмоциональной натуре фрау Штулик. Надо сказать, чем южнее местность, тем сердечнее ее обитатели. Мы, северяне, другие — куда сдержаннее.

В день приезда моей матери из Вены приехала и Финни. Так что женщины крепко взяли меня в оборот. Мне почему-то все время хотелось побольше времени побыть с Финни. Даже в ущерб общению с матерью. Мыс Финни очень понравились друг другу, но поцеловал я эту девушку впервые лишь на прощание, когда она уже собралась уезжать домой. Тогда мы виделись it последний раз. Мы с ней потом переписывались, лаже из плена я ей посылал письма, а потом она взяла и безо всяких объяснений прервала переписку. Уже после войны я узнал от ее отца, что Финни погибла во время одной из бомбежек Вены. В этой связи следует добавить, что несколько моих друзей погибли от рук чехов — их просто подло утопили в навозной жиже.

Однажды в госпиталь явился начальник наших курсов вместе с незнакомым господином. Меня допросили на предмет выяснения случая членовредительства.

^{На полигоне в период прохождения курсов в Вишау. Справа вверху Зигфрид Брух, внизу Курт Шпис.} 

То есть последовало судебное разбирательство, однако начальник курсов успокоил меня — случай никаких последствий не возымеет.

Скоро я снова был на ногах. Пятна от пороха постепенно исчезали, да и зрение пришло в норму. Трудности доставляла правая рука. Так что я не полностью был готов к дальнейшей службе.

Меня пригласили в Брюнн на праздник урожая, и я снова оказался в центре внимания — личное поздравление бургомистра, высоких партийных функционеров и других известных людей города. Мои друзья Курт и Зигфрид тоже были в числе приглашенных.

Так прошли последние дни в Виршау. 1 ноября 1943 года меня повысили до оберфенриха. Между тем, конца войне видно не было, и 1 декабря 1943 года согласно особому распоряжению все оберфенрихи подлежали производству в офицеры, правда, для получения звания лейтенанта предстояло пройти краткосрочные курсы в Берлине. Тяжело было прощаться с моими друзьями из Брюнна, но мне надлежало явиться в Берлин-Крампниц для прохождения упомянутых курсов.

Однако вначале всех курсантов погрузили в поезд и высадили только в Бреслау. В тот день, 20 ноября 1943 года, в зале «Ярхундертхалле» собралось 10 000 оберфенрихов и новоиспеченных лейтенантов. Мне было отведено почетное место, я сидел на самом краю у прохода в первом ряду метрах в пяти от трибуны. Когда огромный зал наполнился, то есть примерно после получасового ожидания, прибыл Адольф Гитлер вместе со своим штабом. Они прошагали через центральный проход, и Гитлер занял место на трибуне прямо напротив меня.

После всеобщего приветствия Гитлер прошествовал к трибуне оратора и выступил перед собравшимися с речью. Я впервые видел фюрера живьем, причем с такого близкого расстояния. Это произвело на меня впечатление. Гитлер все еще оставался непревзойденным но убедительности оратором. Он говорил о долге молодых офицеров, о готовности в любой момент выступить на защиту рейха, о верности фатерланду, чистоте помыслов и готовности к самопожертвованию ради блага великой Германии. Мы верили ему, верили в святость нашего долга, ныне, разумеется, все это воспринимается под совершенно иным углом зрения. Но каковы бы ни были мнения о тех или иных событиях, никогда не следует ставить телегу впереди лошади и учитывать конкретный период времени, на который упомянутые события пришлись. Мне в ту пору был 21 год, и я готовился стать офицером.

^{Фрау Штулик («мама Штулик») вместе с товарищами Хальма и его командирами во время экскурсии в Брюнн.} 

Мне ничего не было известно о преследовании евреев, война для нас означала схватку с большевизмом и всем миром заодно. Мы были убеждены, что коммунисты и созданная ими система стремятся к мировому господству.

Гитлер говорил примерно час. В речи он коснулся и хода войны. Да, утверждал он, нам приходится кое-чем поступаться и впредь также приходится рассчитывать на трудности, но мы никогда и никому не позволим подмять нас под себя. Он прекрасно понимал, что следует говорить 10 000 молодых офицеров, чтобы вдохновить их на будущие подвиги. Под финал у нас было такое ощущение, что все мы, собравшиеся в этом зале, вновь присягнули на верность фюреру.

Офицерские курсы в Берлине-Крампнице мало чем отличались от того, что происходило в Виршау, разве что нагрузка была больше и ход занятий построже. Мы размещались в капитальных казарменных зданиях, но плац и прилегающая местность были куда меньше, чем в Виршау.

Тогда авианалеты вражеской авиации еще не нанесли такого ужасного урона Берлину. Раз в неделю я получал билеты в Берлинский оперный театр и, если позволяло время, использовал возможность послушать оперу. Так мне посчастливилось слушать «Травиату», «Мадам Баттерфляй», «Мейстерзингеров», «Лоэнгрина» и другие в исполнении блестящих певцов.

Рождество вышло довольно скромным. Никаких увольнительных. 1 марта 1944 года курсы завершились, нам присвоили звания лейтенантов, а срок службы в офицерском звании зачли, начиная с 1 ноября 1943 года. Мы сдали выпускные экзамены и после пышно отметили их в кругу наших инструкторов. кое-кто допился до бесчувствия, но мы вдоволь наговорились, повеселились, в общем, это мероприятие запомнилось всем без исключения. О том, что творил вермахт, мы тогда еще не понимали. И пили за процветание Третьего рейха и мужество его солдат.

^{Застолье на свежем воздухе в Брюне. Халъм по-прежнему в центре внимания.}

^{Слева от Хальма муж и жена Штулик, справа — директор театра Крепшик.} 

Кто тогда мог знать, что уготовило нам уже ближайшее будущее? Кто мог об этом догадываться? А между тем над Германией сгущались тучи — Африка была потеряна, англо-американцы высадились в Италии, а наши солдаты в России вели тяжелейшие оборонительные бои. Когда меня спросили, в каком соединении я предпочел бы служить, я, ни на секунду не задумываясь, ответил: «В 21-й танковой дивизии», в надежде повстречать там своих старых боевых товарищей, вернувшихся из Африки. Дивизия была дислоцирована во Франции и была вновь сформирована.

Но сначала отпуск домой. Мои родители были рады видеть меня живым и здоровым и, как могли, баловали меня. Из прежних друзей в городе уже не осталось никого, и, как стало мне известно, многие погибли на чужбине. Война постепенно обретала для нас новое лицо, и ответ на вопрос об ее исходе уже не звучал столь категорично. На нас ополчился весь мир, и нас не на шутку тревожило, что в один прекрасный день война перекинется на нашу территорию. Каждую ночь объявляли воздушную тревогу, но пока что на Хильдесхейм не упало ни одной бомбы.