Вслед за Скоттом к разработке рассказа обратился Диккенс, сообщивший жанру краткость и сюжетное разнообразие. Разумеется, романы и «Рождественские повести» Диккенса во всех отношениях значительней его новеллистики, однако издатель и редактор журналов «Домашнее чтение» и «Круглый год» оценил перспективы, что открывала перед рассказом периодическая печать, и внес свою лепту в его развитие. Современник и соратник Диккенса Уилки Коллинз, автор знаменитых романов «Женщина в белом» (1860) и «Лунный камень» (1868), отшлифовал форму остросюжетной «сенсационной» новеллы — прототипа английского детективного рассказа, прославленного именами Конан Дойла и Честертона.

Диккенс и Коллинз творили в «викторианскую эпоху» — так англичане именуют время правления (1837–1901) королевы Виктории, той самой, которой успел быть представленным Вальтер Скотт, нашедший ее милой, хотя и без обещаний на красоту, и которая пережила Стивенсона и Уайльда, родившихся в годы ее царствования. «Эпоха» — не одно лишь признание беспримерно длительного пребывания на троне королевы-долгожительницы; это и в самом деле был выдающийся период британской истории, составивший своего рода эпоху. Тогда оформилась и достигла пика могущества Британская империя; тогда Англия претерпела вторую промышленную революцию и окончательно сложился британский рабочий класс; тогда обозначился качественный рывок в развитии естественных и общественных наук (Ч. Дарвин и Т. Гексли, Д. С. Милль и Т. Б. Маколей, Г. Спенсер и У. Моррис и многие другие большие имена); тогда радикально изменились облик страны, ее социальный и духовный «ландшафт», национальное самосознание.

Воздействие эпохи на литературу было глубоким, решительным и необратимым. Действительность усложнилась, утратила одномерность, более не допускала жесткого разделения явлений на «хорошее» и «плохое», «белое» и «черное». Связь человека и обстоятельств перестала восприниматься как простое производное от внешних факторов — происхождения, воспитания и предопределенных обществом жизненных целей. Да и человеческий характер расстался со своей однонаправленностью, «юмором» — этим слоном в английской эстетике еще со времен Бена Джонсона обозначалась ведущая черта личности, скрадывающая в человеке все остальное; «юмор» был свойствен персонажам и таких великих мастеров, как Диккенс и Теккерей. В литературе утверждался новый взгляд на человека, исходящий из признания неповторимой индивидуальности, «особливости» каждой личности; этому содействовали успехи науки и философии, дававших писателям новые возможности проникнуть во внутренний мир мужчин и женщин.

Точность социальных характеристик, искусство типологического портрета, достоверность в воссоздании материального окружения персонажей — эти традиционные качества классической английской прозы — соединялись с пристальным вниманием к личности как диалектическому взаимодействию различных, в том числе и взаимоисключающих, свойств, с психологизмом рисунка, который становился все более и более изощренным. Процесс шел от поколения к поколению, в чем легко убедиться, проследив видоизменения письма в творчестве самых значительных художников эпохи: от Диккенса, Теккерея и Шарлотты Бронте к Джордж Элиот, Троллопу и Мередиту, а от них — к Харди, Конраду и Голсуорси.

Все они были реалистами, все писали при королеве Виктории, но писали по-разному, — понятно, не в смысле стиля, что само собой разумеется, но в плане неких общих исходных принципов выражения жизни на языке литературы. Вопрос не в том, чей реализм был «лучше» или «правильней» (выяснением этой конъюнктурно-схоластической проблемы у нас в свое время занимались без тени улыбки), но в том, что на каждом этане он становился другим, отличающимся от предшествующего, приобретал новые качества, пока наконец не дал Томаса Харди. Его творчество воплотило преемственность национального литературного процесса при переходе от столетия к столетию; это огромное явление рубежа веков, может быть, до сих нор не осмысленное в полном объеме.

Существенное — с точки зрения не количества, а качества — место в наследии Харди занимает новелла. Он первый после Диккенса обратился к ней не между делом, а как к самостоятельной литературной форме со своей художественной спецификой и своими законами. Начиная с Харди и после Харди английский рассказ укрепил и расширил свои владения в изящной словесности, утвердил себя в нравах литературного гражданства и преуспел в этом настолько, что в первые десятилетия XX века (до второй мировой войны) в Англии выходили несколько журналов, публиковавших исключительно рассказы. Стало быть, говоря о «золотом веке» английской новеллы, отсчет ему по справедливости надлежит вести от Томаса Харди.

Литературные традиции и цеховая преемственность существуют и реализуются в историческом времени, поэтому вернемся к «викторианской эпохе» и посмотрим, какие традиции действовали на ее протяжении — ведь в их русле английский рассказ подошел к своему расцвету в последней трети века.

То была традиция плеяды мастеров критического реализма — Диккенса, Теккерея, Ш. Бронте, Э. Гаскелл, и она обогатила социально-психологическую нравоописательную новеллу. То была романтическая традиция, и на нее равнялись писатели, развивавшие жанр приключенческого и детективного рассказа, где исключительные герои действовали в необычайных обстоятельствах. То была и «готическая» традиция, идущая от X. Уолпола, Анны Радклиф, «Мельмота-Скитальца» Ч. Мэтьюрина и питавшая фантастическую новеллу, включая такие ее разновидности, как «страшный рассказ» и «рассказ с привидением». Даже сегодня об этой традиции и ее литературных «производных» у нас поминают как-то стыдливо, скороговоркой, то списывая их по статье «массовой культуры», то относя к несерьезным забавам серьезных людей и как бы забывая при этом, что «страшный рассказ» и «рассказ с привидением» — весьма почтенные, уважаемые и хорошо разработанные малые формы британской литературы, которым в разное время отдали дань и послужили писатели отнюдь не третьеразрядные — те же В. Скотт (новеллы «Зеркало тетушки Маргарет» и «Комната с гобеленами», обе — 1829 г.) и Диккенс, которому, по верному наблюдению английского критика С. М. Эллиса, «нынешняя читающая публика обязана вкусом и любовью к рассказам о сверхъестественном», а также Уэллс и Уайльд, Киплинг и бесподобный юморист Джером К. Джером, Моэм и Коппард, Л. П. Хартли и Э. Боуэн и многие другие. Два поистине легендарных персонажа, известные всему миру и из литературы перекочевавшие на театральные подмостки, а потом в кинематограф, обязаны своим существованием этой традиции. Это сотворенный безумным ученым монстр из повести англичанки Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818; в дальнейшем имя ученого было присвоено интерпретаторами его чудовищному творению, которое получило название Франкенштейн) и самый знаменитый в ряду вампиров, упырей, вурдалаков и т. п. (см. у А. К. Толстого) — граф Дракула из одноименного романа англо-ирландского писателя Брэма Стокера (1897).

Викторианская действительность не только не дала затухнуть ни одной из этих традиций, но способствовала их выживанию и приумножению. Рост державного могущества Британии, обогащение страны за счет заморских владений («…как раз в таких-то деревушках, как Мачмэлкок, и впитываются вновь в родную почву огромные богатства, что стекаются в Англию со всей империи», — проницательно заметил И. Во), успех, преуспеяние, стабильность, идеал прибыли и прибытка, всепроникающий культ точных наук и позитивного (доказуемого и эмпирически проверенного) знания, претендовавшего на объяснение всего и вся, в том числе и «загадок бытия», — все это, как то неизменно бывает в истории, имело свою оборотную сторону.

Викторианская эпоха, о чем писали и пишут сами англичане, была еще и временем воцарения буржуазного духа, убаюканного верой в собственную самодостаточность, временем формирования и повсеместного насаждения жесткой, замешанной на пуританских догмах, предрассудке и нетерпимости, нормативной морали, временем окостенения кастовой общественной системы, торжества фасадности и близорукого имперского патриотизма, замены духовных ценностей официозными добродетелями. За эту изнанку величия великой нации пришлось и приходится до сих пор платить дорогой ценой. Но у великой нации есть великая литература, и она остро и нелицеприятно реагировала на симптомы социального и духовного неблагополучия, как при жизни престарелой королевы, так и после ее кончины, ибо со смертью Виктории эпоха хотя и кончилась, но тогда это мало кто понимал, и окончательный расчет с ее косным наследием произошел лишь на фронтах первой мировой войны.