Вместо того чтобы рвать на себе волосы, тужить, и плакать, и вновь падать в обморок, как поступила бы на её месте другая девица, Розальба вспомнила, что должна явить подданным пример мужества; и, хотя она больше жизни любила Перекориля, она решила не вставать между ним и законом и не мешать ему выполнить обещание, о чем и поведала фее.

— Пусть я не стану его женой, но я буду любить его до гроба, — сказала она Черной Палочке. — Я пойду на их венчание, распишусь в книге и от души пожелаю молодым счастья. А потом я вернусь к себе и поищу, что бы такое получше подарить новой королеве. Наши фамильные драгоценности чудо как хороши, а мне они уже не понадобятся. Я умру безмужней, подобно королеве Елизавете ^[39], и перед смертью завещаю свою корону Перекорилю. А сейчас пойдем, взглянем на эту чету, милая фея; я хочу сказать его величеству последнее «прости», а потом, с твоего позволения, возвращусь в свои владения.

Тут фея с особой нежностью поцеловала Розальбу и мигом превратила свою волшебную палочку в поместительную карету четверней со степенным кучером и двумя почтенными лакеями на запятках; уселась вместе с Розальбой в эту карету, а следом за ними туда влезли и Обалду с Анжеликой.

Что касается нашего честного Обалду, то он плакал навзрыд, совершенно убитый горем Розальбы. Сочувствие доброго принца очень растрогало королеву, и она пообещала вернуть ему конфискованное поместье его отца, светлейшего Заграбастала, и тут же в карете пожаловала его высочайшим званием первого князя Понтии.

Карета продолжала свой путь, и так как она была волшебная, то скоро догнала свадебный кортеж.

В Пафлагонии, как и в других странах, существовал обычай, по которому до венчания жениху с невестой надлежало подписать брачный контракт, и засвидетельствовать его должны были канцлер, министр, лорд-мэр и главные сановники государства.

Так вот, поскольку королевский дворец в это время красили и заново меблировали и он был еще не готов к приему новобрачных, те надумали поселиться поначалу — во дворце принца — том самом, где жил Храбус до захвата престола и где появилась на свет Анжелика.

Свадьба подкатила к дворцу; сановники вышли из экипажей и стали в сторонке; бедная Розальба высадилась из кареты, опираясь на руку Обалду, и почти в беспамятстве прислонилась к ограде, чтобы в последний раз посмотреть на своего милого Перекориля. Что же касается Черной Палочки, то она, по обыкновению, выпорхнула каким-то чудом в окно кареты и сейчас стояла у порога дворца.

Король поднимался по дворцовым ступеням об руку со своей ягой до того бледный, словно всходил на эшафот. Он только взглянул исподлобья на Черную Палочку: он был зол на нее и думал, что она пришла посмеяться его беде.

Плутни все тебе не впрок:

Жив твой первый муженек!

— Прочь с дороги, — надменно бросает Спускунет. — И чего вы всегда суетесь в чужие дела, понять не могу!

— Значит, ты решила сделать несчастным этого юношу? — спрашивает её Черная Палочка.

— Я решила стать его женой, вот так! Вам-то какая печаль? И потом, слыханное ли дело, сударыня, чтобы королеве говорили «ты»? — возмущается графиня.

— И ты не возьмешь денег, которые он тебе предлагал?

— Не возьму.

— Не вернешь ему расписку? Ты же знаешь, что обманом заставила его подписать эту бумагу.

— Что за дерзость! Полисмены, уберите эту женщину! — восклицает Спускунет.

Полисмены кинулись было вперед, но фея взмахнула своей палочкой, и они застыли на месте, точно мраморные изваяния.

— Так ты ничего не примешь в обмен на расписку, Спускунет? — грозно произносит Черная Палочка. — В последний раз тебя спрашиваю.

— НИ-ЧЕ-ГО! — вопит графиня, топая ногой. — Подавайте мне мужа, мужа, мужа!

— Ты его получишь! — объявила Черная Палочка и, поднявшись еще на ступеньку, приложила палец к носу дверного молотка.

И бронзовый нос в ту же секунду как-то вытянулся, рот открылся еще больше и издал такое рычание, что все шарахнулись в сторону. Глаза начали бешено вращаться, скрюченные руки и ноги распрямились, задвигались и, казалось, с каждым движением все удлинялись и удлинялись; и вот дверной молоток превратился в мужчину шести футов росту, одетого в желтую ливрею; винты отскочили, и на пороге вырос Дженкинс Спускунет, — двадцать с лишним лет провисел он дверным молотком над этим порогом!

— Хозяина нет дома, — проговорил Дженкинс своим прежним голосом; а супруга его, пронзительно взвизгнув, плюхнулась в обморок, но никто на нее даже не посмотрел.

Со всех сторон неслось:

— Ура! Ура! Гип-гип ура!

— Да здравствуют король с королевой!

— Вот ведь чудо!

— Рассказать — не поверят!

— Слава Черной Палочке!

Вот и кончен мой рассказ.

Скоро праздники у нас!

Колокола запели на все голоса, оглушительно захлопали ружейные выстрелы.

Обалду обнимал всех вокруг; лорд-канцлер подбрасывал в воздух свой парик и вопил как безумный; Атаккуй обхватил за талию архиепископа и от радости пустился отплясывать с ним жигу; что же до короля, то вы, наверно, и без меня догадались, как он повел себя, и если он два-три раза или двадцать тысяч раз поцеловал Розальбу, то, по-моему, поступил правильно.

Тут Дженкинс Спускунет с низким поклоном распахнул двери, в точности как делал это раньше, и все вошли внутрь и расписались в книге регистрации браков, а потом поехали в церковь, где молодых обвенчали, а потом фея улетела на своей палочке, и больше о ней никто не слыхал.

На этом и кончается

наш домашний спектакль.

Д. МАКДОНАЛД

Невесомая принцесса

I Как так — нет детей?

Когда-то, так давно, что мне и не упомнить, когда именно, жили-были король и королева, у которых не было детей.

Король все толковал про себя: «У всех лично знакомых мне королев есть дети. У некоторых по трое, у некоторых по семеро, а у некоторых и по дюжине. А у моей королевы детей нет. По-моему, меня обижают». Сначала он делал вид, что сердится на жену. Но жена сносила это терпеливо, как сносят все добрые королевы, поскольку была именно доброй. Тогда король и впрямь стал сердиться. Но королева делала вид, что все это шутки, причем даже очень хорошие.

— Почему ты не заводишь хотя бы дочерей? — спрашивал король. — О сыновьях я уж и не говорю, на это даже не надеюсь.

— Поверьте, мой милый король, я сама этим огорчена, — отвечала королева.

— Верю, — резко говорил король. — Этим и впрямь не погордишься.

Но нрав у него был незлой, и никоим образом и ни на миг он не собирался лишать королеву своего благорасположения. Однако речь шла о деле государственной важности!

Королева улыбалась.

— К дамам следует относиться терпеливо, мой милый король, — отвечала она.

Она и впрямь была прекраснейшей королевой и очень жалела, что не может сей же час исполнить желание мужа.

Король всяко пробовал относиться к ней терпеливо, но выходило это у него из рук вон плохо. Так что он был награжден сверх всяких заслуг, когда королева наконец подарила ему дочь, самую очаровательную из принцесс, которая когда-либо издавала свой первый крик.

II. Уж я им!